Алексей Заревин – Дорога на Голгофу, серия «Фемидизм Кандинского» (страница 14)

Кандинский включил телефон, полистал журнал звонков, нашел номер Макса, подумал и погасил экран. Нет, он никогда не позволял себе бросать дела без веской причины, и сегодня точно не тот день, чтобы начинать.

Вернувшись в офис, Гордей Алессандрович первым делом запустил кондиционер, и подумал, что неплохо бы заказать чего-нибудь эдакого из рыбного ресторана, и уже потянулся к телефону, как в дверь постучали. Стук был коротким: так стучат не для того, чтобы спросить разрешения войти, а чтобы сообщить о своем прибытии. И действительно, посетитель, не дожидаясь разрешения, попытался открыть дверь вовнутрь.

– На себя! – гаркнул Кандинский с раздражением.

В ту же секунду дверь вынесло наружу, и в кабинет ворвалась женщина. На ней был яркий брючный костюм василькового цвета, на ногах – босоножки, в руках – сумочка неопределенного оттенка. Лицо женщины скрывали солнцезащитные очки, но она показалась Кандинскому знакомой. То есть даже не показалась, он совершенно точно видел ее, только, убей бог, не мог вспомнить, где и когда. Незнакомка не оставила адвокату времени на размышления. Войдя в кабинет, она с порога заявила:

– Почему вы не отвечаете на звонки! Президенту в бункер дозвониться легче! Чем вы заняты?

Теперь Гордей Алессандрович ее узнал. Эти истеричные нотки он слышал здесь, в этом кабинете, совсем недавно, месяца еще не прошло.

– Явление Христа народу, – прокомментировал Кандинский. —

Что у вас случилось, мать-героиня? Вы изнасиловали сына и вас наконец лишили родительских прав? Учтите, что мои услуги стоят дороже, чем вы думаете.

Не реагируя на сарказм адвоката, женщина продефилировала через кабинет, и, не спрашивая разрешения, разместилась на диване. Прочно заняв позицию, она стала копаться в сумочке. Гордей Алессандрович невольно отметил, что руки у нее красивые, ухоженные. И вообще она производит впечатление.

– Перестаньте паясничать, – зло сказала гостья, не отрываясь от своего занятия. – Матвей арестован, его увезли в СИЗО. Обвиняют в убийстве. Этот ребенок вечно попадает в какие-то истории…

Она наконец отыскала пачку, вытащила сигарету и чиркнула зажигалкой. Кандинский приблизился, ловким движением отобрал у нее сигарету.

– Здесь нельзя курить. Сигнализация, – пояснил он свои действия и присел на стул напротив. – Как вас зовут?

– Ираида.

– Хлорина?

– Да, – ответила гостья.

Она огляделась, как бы чего-то ища, поморщилась и спросила:

– Если нельзя курить, хоть налейте что-нибудь. Выпить у вас есть?

– Ну как не быть: виски, коньяк, водка?

– Виски, – скомандовала Хлорина.

Кандинский прошел к бару, взял широкий стакан, из шкафа вынул пузатую бутыль, свинтил крышку, плеснул на дно, подал гостье.

– Льда нет, – сказал он.

– Плевать, – отозвалась Ираида, – спасибо.

Она залпом выпила виски, потом приложилась к стакану с водой. Напившись, она сообщила:

– Вообще-то, у нас есть адвокат, но Матвей требует вас. Говорит, вы верите в его невиновность.

– Почему в его невиновность не верит действующий адвокат? – осведомился Кандинский.

Хлорина сардонически усмехнулась, отвела глаза и ответила:

– Потому что Матвей написал чистосердечное признание.

– Что?! – вскричал адвокат. – Зачем?

– Я откуда знаю! – огрызнулась Хлорина. – Ему сказали, что, если он оформит явку с повинной, его отпустят до суда, а потом он получит условный срок.

– Так, без паники, – сказал Кандинский. – Где он?

– В «Матросской тишине».

– Едем немедленно. Подробности расскажете по дороге.

Серия 6

Усталому человеку нужен отдых, а моряку, растратившему силы в битвах, потерявшему здоровье на государевой службе во имя Отечества, тишина и покой требуются как никому другому. Где ж и сыскать покой, как не в старой богадельне для отставных моряков.

Ах, мать-история, страшна твоя ирония, горька усмешка. Не утешает более «Матросская тишина». Нет здесь ни тишины, ни покоя, ни моряка, ни плотника, ни эллина, ни иудея. Все равны пред богиней Фемидой, каждому предназначена своя судьба и своя камера.

Кандинскому приходилось бывать здесь чаще, чем хотело бы. Утешался он тем, что у любой профессии есть свои издержки и его дело, по крайней мере, не требует спускаться в забой, как шахтеру, или выслушивать разговоры пассажиров, как водителю такси.

Впрочем, разговора не было, был скорее монолог.

Погрузившись в машину, Кандинский коротко велел:

– Рассказывайте.

Из рассказа Хлориной он узнал немного. Третьего дня Матвей позвонил ей, сказал, что у него все в порядке, чтобы она не волновалась: его задержали, и по этой причине ему нужен адвокат. Ираида тут же связалась со своим родственником по материнской линии.

– Он адвокат. Очень известный, к нему все обращаются. Степан Аркадьевич Пыпин. Вы что, не слышали? Он даже этого защищал. Господи, дай бог памяти, как же его… Ну, его посадили в прошлом году, вы должны знать.

Под неиссякаемый словесный поток Хлориной машина прибыла к следственному изолятору номер один, именуемом в народе «Матросская тишина».

– Вас не пустят, – сказал Кандинский, когда пассажиры покинули салон автомобиля. – Если хотите, подождите в кафе, вон там за углом, в двух кварталах. Но учтите, что это надолго, а я сдам телефон на хранение и буду недоступен. Возможно, вам лучше отправиться домой. Я позвоню вам.

Неожиданно Ираида Хлорина сняла свои безразмерные очки и заглянула адвокату в глаза.

– Вы его спасете? – настойчиво спросила она. – Спасите его, Гордей. Я плохая мать, я это знаю, но вы хороший человек и адвокат. Да, я узнавала.

– Ступайте, мать-перемать, – ответил Кандинский, несколько смущенный внезапной откровенностью Хлориной. – Я сделаю все, что смогу. Если Матвей невиновен, я его вытащу.

На лице Хлориной мелькнула улыбка.

– Говорят, вы долбанутый на всю голову.

– Только на левую половину, – заверил ее Кандинский.

Ждать клиента пришлось больше двух часов.

Кандинского смертельно раздражало бесцельное сидение, принятое за норму во всех казенных учреждениях правоохранительной системы. Каждый раз он думал о том, как легко люди, которые никуда не торопятся, тратят впустую время тех, кто зависит от их решений и действий. И что удивительно, не видят в этом ничего особенного. Два часа проторчал в отстойнике? Ничего, с тебя не убудет. Ты же адвокат, вот и сиди, сука, тебе за это деньги платят. Никогда Кандинский не мог понять мотивов этих людей, принять их мировоззрение, разделить цели и устремления, сделать их своими. Потому и в следователях не задержался, сбежал, отработав два года. Дезертировал. Но каждый раз, посещая подзащитных, недоумевал: кто это придумал? Кто был тот злой гений, который изобрел пытку ожиданием? Злобный гном, торговец украденным временем, сам дьявол?

Хлорина привели, когда Кандинский уже пыхтел, как самовар на столе румяной купчихи. Как ни странно, Матвей не выглядел особо подавленным и уж совершенно точно не был в отчаянии.

Кандинскому он обрадовался искренне и выразил радость со всей детской непосредственностью своей натуры. Завидя адвоката, он засветился изнутри, словно волшебный фонарь, раскрыл было руки, чтобы заключить в объятия, но стушевался, решив, что это неуместно, и попытался ухватить посетителя за руку. Гордей Алессандрович сам обнял клиента, ободряюще похлопал по спине, потом отодвинул Матвея на расстояние вытянутой руки и преувеличенно бодро сказал:

– А поворотись-ка, сынку. Экой ты смешной. Ну здравствуй, здравствуй, дамский угодник. Давай, рассказывай, как студенты становятся уголовниками.

На Матвее были стоптанные кроссовки и старый спортивный костюм, какие надевают жители спальных районов для выхода в магазин шаговой доступности. Лицо, и без того не пышущее здоровьем, стало еще тоньше, прозрачнее, на скулах алел неуместный румянец, более походящий на лишай, чем на прилив крови. Он нервничал, хотя, видимо, сам этого не сознавал. Кандинский отметил, что у Матвея появился тик, которого при первом знакомстве он не заметил. Хлорин постоянно дергал головой назад и чуть в сторону, как бы отбрасывая со лба невидимую прядь волос.

Они заняли свои места за столом, и Матвей тут же стал говорить:

– Здравствуйте, Гордей Алессандрович. – Он говорил быстро, словно опасаясь, что его прервут, не дав закончить. – Я очень рад. Очень, очень рад, что вы пришли. Я загадал, что если вы придете, то все будет хорошо. Мама меня отговаривала. Она прислала дядю Степу, но он сказал, что придет только на суд. А зачем суд, я не хочу, чтобы был суд. Я не виноват, что она так сильно упала. То есть виноват, что толкнул, а она упала, но потом встала, стала кричать. Она была жива, когда я ушел, честное слово, Гордей Алессандрович.

– Стоп! – скомандовал Кандинский. – Давай сначала и по порядку. В какое время ты к ней приехал?

Приехал Матвей, как всегда по пятницам, в начале девятого. Свой дряхлеющий «фольксваген» поставил у ворот и сразу вошел, потому что Тоня никогда не закрывала калитку и собаки не держала. И входная дверь тоже не была заперта, потому что он всегда звонил за пять минут до приезда и в этот раз тоже позвонил.

Жулина была не то, чтобы пьяная, но уже подшофе. Она вообще много пила последнее время. Бывало, что и в универе появлялась навеселе: то ли не успевала проспаться, то ли принимала с утра на старые дрожжи. Даже ударные дозы парфюма не могли замаскировать утреннее амбре, распространяемое ректоршей. Все видели, что она закладывает, ее алкоголизм стал предметом шуточек и насмешек. Матвей же страдал от пьянства любовницы чисто физически. Когда она совала ему в рот язык, дыша перегаром, его выворачивало наизнанку, а она, чувствуя его отвращение, держала ладонями лицо и не отпускала, издевалась. Трезвой она была совсем другая – нежная, заботливая. Но после первой же рюмки у нее слетали тормоза, и она становилась жестокой сукой, стремившейся унизить, растоптать, показать власть и превосходство. Матвей страдал, но был не в силах оборвать эту связь. Подыскивая оправдания, он сам себя убеждал, что расставание с Жулиной автоматически повлечет проблемы в универе и неизбежный скандал дома. Мать не простит ему исключения, потому что пристроила его в универ, выбила льготы по оплате, договорилась с Жулиной о работе и переводе на заочное. Короче, дома исключение стало бы настоящей драмой, а расстраивать маму он не хотел, она и так сделала для него слишком много, а он так редко оправдывает ее ожидания.