Алексей Загуляев – Сумеречная зона (страница 2)

Между ними, вдоль всей планеты, протянулась узкая полоса вечных сумерек — терминатор. Единственное место, возле которого ещё как-то мог выживать человек. Теоретически. Том не знал этого наверняка.

Генератор в подвале чихнул, издал металлический скрежет и заглох. Кончилась солярка в расходном баке. В тот же миг заглох и радиоприёмник, и в доме стало так тихо, что Том услышал, как трескаются под тепловым напором деревянные балки на чердаке.

Он подошёл к стене, взялся за дужку огромного армейского баула и взвалил его на плечо.

Приготовления заняли последние три недели, а завершающая погрузка — три дня. Том действовал без суеты, со скрупулёзностью человека, привыкшего рассчитывать каждый грамм веса и каждый миллилитр воды. На кухне ровными рядами стояли синие пластиковые канистры по двадцать литров — отфильтрованная вода из глубокой скважины. Скважина иссякла вчера: насос захлебнулся, начав качать сухую, раскалённую пыль. Всего Том набрал двести литров. По самым скупым расчётам этого должно было хватить недели на полторы. Ровно столько, сколько понадобилось бы на путь до сумеречной зоны. Если, конечно, ничего не сломается.

В гараже, пристроенном к дому, стоял его пикап — тяжёлый полноприводный «Форд» F-350 конца девяностых. Дизельный, механика, никакой электроники, которую можно спалить или которая откажет от перегрева. Простой, как молоток, и такой же надёжный.

Том провозился с ним последний месяц.

Первым делом — охлаждение двигателя. При сорока пяти градусах за бортом штатный радиатор был бесполезен. Том установил второй радиатор параллельно с первым, поставил два дополнительных вентилятора и — главное — врезал в систему бак-теплообменник на сто литров воды. Вода принимала на себя жар двигателя, закипала, и её приходилось периодически стравливать паром и доливать. Расточительно. Но иначе мотор сварился бы за первый же час.

Кабину он выпотрошил и обшил изнутри в два слоя: сначала базальтовая вата, затем — тот же фольгированный отражающий изолятор, блестящей стороной наружу. На все стёкла наклеил зеркальную плёнку, какую пускают на остекление самолётных кабин и иллюминаторов, — она отбрасывала львиную долю лучистого тепла обратно в мутное небо.

Кондиционер он собрал отдельный — компрессорный, автомобильный, но запитанный не от двигателя, а от отдельного блока аккумуляторов, которые заряжались на ходу от генератора и частично от солнечных батарей. Он охлаждал только кабину — крохотный, наглухо изолированный объём, отгороженный не только от кузова, но и от соседнего кресла справа. Больше места ему и не требовалось.

Обычный асфальт начинает размягчаться уже при сорока градусах. При шестидесяти — он превращается в густую, липкую смолу. При восьмидесяти на прямом солнце — асфальт закипает. Обычная автомобильная шина, попав на такое покрытие, за несколько минут облепляется кипящим гудроном, теряет баланс, а затем резину просто срывает с корда от перегрева.

Том предусмотрел это, насколько хватило сил и инженерной мысли. Снял с пикапа стандартные шоссейные колеса и установил сдвоенные задние мосты с тяжелыми, цельнолитыми шинами от фронтального погрузчика. В них не было воздуха, который мог расшириться и взорвать колесо от жары — это была сверхпрочная армированная резина, способная резать жидкий гудрон.

В кузове, притянутые такелажными ремнями, лежали канистры с соляркой — почти четыреста литров в дополнительных баках и таре, — сухпайки, ящик с инструментом, аптечка, два спасательных тента из фольгированной ткани, комплект резины и компрессор.

Отдельно, в жёстком чехле, лежал теплоотражающий костюм — серебристый комбинезон из алюминизированной ткани, какие носят пожарные при работе у открытого пламени или рабочие у доменных печей. Том забрал его из брошенной пожарной части. Костюм лишь отражал жар и давал несколько минут, чтобы что-то починить снаружи под прямым солнцем, не успев получить ожоги. Больше этот костюм ни на что не годился: под ним человек потел и перегревался за считанные минуты, потому что тепло тела ему тоже некуда было деть. Но эти несколько минут могли однажды спасти жизнь.

Том открыл тяжёлую дверь в гараж. Пахло соляркой, горячей резиной и пылью.

Он начал загрузку. Каждая канистра с водой весила двадцать килограммов. Том брал по одной в каждую руку, подносил к борту и плавно, без рывков, перекидывал в кузов. В каждом движении читалась привычка к тяжёлому, монотонному труду.

В прошлом месяце ему исполнилось тридцать два, но его тело — сухое, жилистое, покрытое старыми шрамами — работало как отлаженный механизм. Он не останавливался, чтобы перевести дух. Здесь любая заминка означала лишний пот, а значит — лишнюю потерю воды.

Когда последняя канистра встала на место и была притянута ремнём, Том вытер лоб тыльной стороной ладони. Натянул плотницкую рубашку с длинным рукавом, надел выгоревшую кепку с широким козырьком и тёмные поляризационные очки.

Он подошёл к воротам гаража. За ними лежал мир, в котором больше не было жизни.

Том взялся за ручку, выждал секунду, собираясь с духом, и рывком поднял створку вверх.

Мир за воротами встретил его ударом.

Это был не просто свет — это был плотный поток тепла, который, казалось, имел вес и давил на кожу. Даже через тёмные очки глаза защипало. Воздух снаружи был как раскалённое масло. Все ветры мира ушли туда, на границу между полосой выживания и бушующим океаном. Само солнце висело невысоко на юго-востоке, но за два месяца без единой ночи выжженная земля так и не остыла ни на градус, а мутное от гари небо не выпускало тепло обратно — вся зона вокруг Денвера медленно тушилась в собственном соку.

Улица некогда уютного пригородного посёлка выглядела как декорация к фильму о ядерной катастрофе. Асфальт пошёл волнами, вздулся чёрными пузырями и местами просел. Газоны превратились в ровное серо-жёлтое поле пепла, в который рассыпа́лась при малейшем касании выгоревшая трава. От соседского дома напротив остался лишь кирпичный остов печной трубы — пару недель назад там от жары рванул газовый баллон, и пожар никто не тушил. Тушить было некому.

Деревья стояли голые. Листва не опала — она сгорела прямо на ветвях, скрутившись в чёрные хлопья.

Том запрыгнул в кабину, захлопнул тяжёлую дверь и повернул ключ.

Мотор схватился, затрясся, вышел на ровные обороты. На панели стре́лка температуры охлаждающей жидкости тут же поползла вправо и замерла в миллиметре от красной зоны — и это сразу после запуска.

Том включил кондиционер. Из дефлекторов дунул относительно прохладный, сухой воздух — тридцать шесть градусов вместо сорока пяти. Роскошь.

Он воткнул первую передачу, плавно отпустил сцепление, и тяжёлый пикап, хрустя спёкшимся гравием, выкатился из гаража.

Том не стал оглядываться на дом. Он прожил здесь двенадцать лет. Внутри осталась вся его прежняя, аккуратно расставленная по полкам жизнь. Но теперь это был просто гроб, который догорит через пару недель, когда температура поднимется ещё на пару градусов.

По самому шоссе ехать было нельзя: битум кипел, вздувался большими чёрными пузырями и лип к колёсам. Он выехал на грунтовую дорогу, параллельную с трассой I-80.

Повсюду стояли брошенные автомобили. Дверцы некоторых были распахнуты — люди бросали заглохшие автомобили и уходили пешком. Том видел их. Они лежали, не успев сделать и тысячи шагов без защиты: чёрные, ссохшиеся до состояния мумий.

Дорога петляла, местами уходила далеко вправо, и предстоящие две тысячи километров должны были увеличиться как минимум ещё на пятьсот.

Две тысячи километров выжженной пустыни. Две тысячи километров ада, на дальнем краю которого лежала тонкая полоса тени — граница, за которую отчаянно цеплялись остатки человечества. Или не цеплялись, — но в любом случае Том должен был ехать на северо-запад.

109°32′

По жизни Том был выживальщиком. Не из тех, что закупают тушёнку и обклеивают бетонный погреб лозунгами про конец света, а настоящим — тем, кто снова и снова добровольно уходит туда, где человек не должен выживать, и возвращается.

Четыре года он отслужил в морской пехоте, в разведывательно-диверсионном подразделении — тех самых войсках, где учат сутками сидеть по горло в воде, ориентироваться без карты и приборов, пить из луж и не сходить с ума в одиночестве. После армии старые приятели один за другим либо ушли в ЧВК, либо осели: ипотека, дети, барбекю по выходным. Тома же тянуло туда, где жутко. Для него эта жуть выживания имела особую красоту — ту, которую не объяснить простыми словами, да и сложными тоже. В ЧВК он не пошёл лишь по той причине, что со временем стал сомневаться в оправданности их большинства миссий. Он не любил бессмысленного насилия, если вообще любое насилие можно хоть как-то определить этим словом — «любить».

Он в одиночку прошёл маршрут через солончаки Долины Смерти в разгар лета, когда термометр показывал под пятьдесят в тени, — просто чтобы проверить, сколько воды на самом деле нужно человеку и сколько он потеряет в весе. Он две недели выживал на необитаемом островке в Тихом океане с одним ножом и флягой — без спичек и без запасов воды. Он ходил зимой в горы Аляски, ночевал в снежных пещерах при минус тридцати и научился на собственной шкуре тому, чему не научит ни одна книга: что холод убивает медленнее жары, но вернее, и что паника отнимает больше сил, чем любой мороз.