Алексей Загуляев – Сумеречная зона (страница 3)

Именно поэтому сейчас он был спокоен. Не потому, что не боялся, — а потому, что давно понял: страх нужно посадить рядом, как пассажира, и не давать ему без крайней необходимости открывать рот.

О том, что ждёт его в конце пути, Том знал в основном по обрывкам старых передач — тех, что крутились в эфире, пока ещё оставались люди, способные их транслировать. Терминатор — не рай. Там, где горячее дыхание дневного полушария встречалось с ледяной стеной ночи, стоял вечный шторм. Раскалённый воздух с востока непрерывно поднимался вверх, ему на смену от ночной стороны катился тяжёлый морозный вал — и на стыке рождались ветры, каких Земля прежде не знала. Небо над терминатором вечно клубилось чёрными тучами, там шли бесконечные ливни, там гремели грозы и проносились ураганы, срывавшие всё, что намертво не вросло в землю. Но именно там была вода — пресная, падающая с неба, — и температура, при которой человек не спекался. Люди селились не на самой линии, где бушевала стихия, а чуть глубже, в сумеречной зоне: узкая полоса, где солнце висело у горизонта, давая тусклый, вечно утренний свет, а земля не остывала до заморозков и не раскалялась. Тонкая, в несколько сотен километров, лента жизни, опоясывавшая мегаконтинент от полюса до полюса.

Грунтовка тянулась вдоль мёртвого шоссе, монотонная, как удары метронома. Чтобы не заснуть под мерный гул мотора, Том думал.

Думал об отце. Думал о том, чем встретит его Портленд. Прикидывал, что будет с планетой через год, если начавшиеся процессы ничто не сможет остановить.

Думал о Вирджинии…

Он познакомился с ней семь лет назад на скальном маршруте в Йосемити — она висела на отвесной стене выше него, лёгкая, злая и уверенная, и на его осторожный совет крикнула вниз, чтобы он не лез со своими армейскими замашками на её гору. Она была скалолазкой от бога. Она научила его читать камень, доверять пальцам, чувствовать точку опоры там, где он видел лишь гладкую плиту. А он научил её дайвингу — увёл в другую стихию, вниз, под воду, где всё было наоборот: медленно, тихо, невесомо. Они дополняли друг друга, как две стихии — камень и вода. Верх и низ.

Том даже не знал, были ли их отношения серьёзными. В том смысле серьёзными, который вкладывают в это определение обычные люди. Они никогда не задумывались об этом — просто всегда старались быть рядом, что называется, «и в здравии, и в болезни». Мысли о том, чтобы скрепить столь естественный союз браком, ни разу не возникло ни у Вирджинии, ни у него. Теперь это виделось Тому слегка странным. Не сказать, чтобы они чувствовали себя как брат с сестрой. Их чувства в подходящие моменты обретали ту страсть, которой между братом и сестрой не бывает. Они наслаждались друг другом и наслаждались тем, что позволяла им делать горячая кровь, крепкие мускулы и свободный ум. Шесть лет совместного творчества этой свободы пролетели как один день. Лишь однажды неожиданно даже для самого себя Том пригласил Вирджинию к своему отцу. Понимал, что это выглядит как знакомство с родителями, что налагало на их отношения уже некоторые обязательства. И Вирджиния это тоже понимала. Оттого весь путь до Портленда в тот раз выдался каким-то неловким — почти всю дорогу они либо молчали, либо говорили ни о чём, ожидая, что кто-то из них первым выскажет всё как есть. Но никто не высказал. Знакомство состоялось. К счастью, Вирджинии отец Тома понравился. Они много лазали по горам, прошлись по самым сложным маршрутам Форест Парка, ходили смотреть белоголовых орланов в Оукс-Боттом. Но про тайный смысл этой поездки так и не обмолвились ни единым словом.

Год назад Вирджиния пошла на восхождение одна, нарушив их негласный договор оставаться рядом даже в болезни. А Том тогда заболел. Ничего серьёзного, то ли грипп, то ли ещё какой-то вирус. Обычно он не пил даже таблетки и не ходил к врачу, чтобы тот поставил ему диагноз. Всегда до этого Вирджиния предпочитала «болеть» за компанию. Просто лежала рядом, меняла мокрые простыни на сухие, приносила воды, целовала в горячий лоб. В предпоследний раз во время такой «лёжки» Том даже поймал себя на мысли, что это ему стало нравиться не меньше, чем покорение Эвереста. Просто быть рядом, смотреть какой-нибудь бесконечный детектив про Пуаро или Коломбо и млеть от мысли о том, что всё самое необходимое для его жизни здесь, на расстоянии вытянутой руки.

Но не в тот последний раз, год назад. Сложный маршрут, который они собирались пройти вдвоём и который были вынуждены пока отложить из-за болезни Тома. Он умолял её подождать пару недель. Она не стала. Первый раз не захотела ждать ни минуты. Он не понимал, что на неё нашло. Привёл ей все доводы, которые только смог придумать — Вирджиния лишь молча смотрела в пол и ничего на это не отвечала. Может, почувствовала это душевное колебание Тома и своим поступком молчаливо дала понять, что подобного не случится? Так и ушла, не сказав ни слова. Он почти возненавидел её за это упрямство, неожиданное, беспричинное на первый взгляд и… трагическое.

Вирджиния сорвалась на спуске. Её обнаружили на скалах слишком поздно — умерла по дороге в больницу.

Теперь, ведя машину сквозь мёртвую, застывшую под белым солнцем пустыню, Том поймал себя на странной, постыдной мысли: а может, ей повезло? Может, лучше было разбиться на той скале, в ясный день, под нормальным, живым, движущимся солнцем — чем видеть вот это.

Сейчас он не знал, горевать ему или завидовать. И от этого незнания было тошно.

Долгую грунтовку вдоль I-80 Том полз уже несколько часов. Где-то слева, за грядой спёкшихся холмов, остался мёртвый Рок-Спрингс — россыпь плоских крыш, над которыми не поднималось ни одного дымка. Указатель на съезде ещё держался, выгоревший добела, и Том машинально прочёл его: до Грин-Ривер оставалось всего ничего.

Пикап качнуло на яме. Стрелка температуры двигателя снова подобралась к красной черте — пора было стравливать пар из теплообменника и доливать воду. Том сбросил скорость, присмотрел ровную площадку за оборванной лентой колючей проволоки бывшей ограды и остановился.

Долить воду можно было только снаружи, у переднего бампера, под самым капотом, где металл раскалялся так, что о него шипела слюна. В рубашке туда не сунешься. Он перегнулся назад, вытащил из-за сиденья жёсткий чехол и расстегнул его.

Серебристый комбинезон из алюминизированной ткани лёг на колени тяжёлыми, негнущимися складками. Том натянул его прямо поверх одежды, застегнул до горла, надвинул капюшон с зеркальным щитком и стал похож на глубоководного водолаза. В кабине, в тесноте, он сразу же начал задыхаться. Время пошло. Минуты три-четыре, не больше, — потом он сварится в нём сам.

Он взял канистру, толкнул дверь и вышел.

Том двигался быстро и точно, без единого лишнего жеста: обошёл капот, откинул лючок теплообменника — оттуда с шипением рванул пар, лизнув перчатку, — выждал, пока стравится давление, и начал лить. Вода уходила в горячее нутро с яростным клёкотом, испаряясь на треть прямо на входе. Он считал про себя. Двадцать литров. Крышка. Лючок. Готово.

И вот тут, распрямляясь, он и увидел это.

Справа, далеко на северо-западе, за краем выжженной равнины, в мутное небо уходил столб. Чёрный. Плотный. Он стоял совершенно вертикально — ровная, как ствол исполинского дерева, колонна, поднимавшаяся из-за горизонта куда-то вверх, выше, чем Том мог проследить взглядом, растворяясь в жёлто-буром мареве неба. Столб не гнулся, не клонился, не размазывался в шлейф. Ему нечем было размазываться. Ветра не было. Он просто всплывал вверх на собственном жаре, отвесно, и так же отвесно, невыносимо медленно оседал обратно, будто чёрный снег в безвоздушном пространстве.

Том знал, что там. Севернее, километрах в двухстах пятидесяти. Он не был силён в геологии, но это знали все — та самая кальдера, Йеллоустоун, спящая тысячи лет, о которой писали пугающие статьи и снимали пугающие фильмы. Проснулась. Земля, ослабившая своё магнитное поле, сдвинувшая полюса, разорванная разломами, — Земля вскрыла и это.

Он стоял и смотрел, теряя драгоценные секунды и не в силах отвернуться.

Что-то мягко коснулось зеркального щитка.

Том скосил глаза. По серебристой ткани на его плече медленно, невесомо, полз вниз крохотный серый лепесток. За ним другой. Третий опустился на тыльную сторону перчатки и остался лежать — лёгкий, сухой, похожий на пепел от сгоревшей бумаги. Том поднял голову. В неподвижном раскалённом воздухе, редкие и оттого особенно жуткие, кружились, снижаясь почти отвесно, тёмные точки. Их было ещё совсем мало. Он не мог бы сказать наверняка — то ли это долетел первый пепел оттуда, из-за горизонта, то ли просто гарь от здешних, ближних пожаров. Разницы, впрочем, не было никакой.

Внутри костюма стало нечем дышать. Том опомнился, коротко, зло выдохнул и, отвернувшись наконец от чёрного столба, полез обратно в кабину. Стащил капюшон, расстегнул костюм до пояса, хватая ртом прохладный воздух из дефлекторов. Пот заливал глаза. На плече серебристой ткани всё ещё лежал, не тая, серый лепесток пепла.

Джеймс-Таун Том проехал не останавливаясь — три улицы спёкшихся коробок, ни одного целого стекла. За посёлком дорога выпрямилась и пошла под уклон, к реке. Вернее, к тому, что было когда-то рекой.