Алексей Загуляев – Сумеречная зона (страница 1)
Сумеречная зона
104°59′
Земля перестала вращаться вокруг своей оси третьего июня. Местное время остановилось на семи часах двадцати пяти минутах утра. Солнечный диск цвета расплавленного металла едва успел подняться над юго-восточным горизонтом, застыв в своём истинном полдне над бывшим Атлантическим океаном, на сорока градусах западной долготы. Теперь океаны выглядели иначе. Вдоль экватора вырос мегаконтинент, а сместившаяся к полюсам вода образовала два новых океана — Великий Северный и Великий Южный. Наверное, так бы они и назывались, если бы кто-нибудь решил выпустить отвечающий реалиям атлас. Разумеется, людям давно не было дела до подобных вещей. Люди выживали, каждый как мог и в зависимости от того, в какой точке планеты оказался в момент, когда необходимо было принять окончательное решение — оставаться на месте, надеясь на чудо, или бежать, ни на что особенно не надеясь.
Этот решающий момент Том застал в небольшом посёлке недалеко от Денвера. Посёлок уже давно опустел — ни людей, ни собак, ни кошек. Ласточки не вернулись весной с юга, а те птицы, что всегда оставались зимовать на месте, просто исчезли. Не было бы здесь и Тома, если бы не последний звонок отца в тот день, когда связь ещё появлялась. Отец сказал, что в сумеречной зоне, в районе терминатора на северо-западе происходят страшные вещи и что он намеревается ехать к Тому, чтобы повидаться с ним перед тем, как мир окончательно и бесповоротно рухнет. Отец не успел сказать, что имел в виду под этими «страшными вещами». Ураганы? Это вполне возможно — на стыке вечной ночи и вечного дня с перепадом более чем в сто градусов трудно вообразить, как поведёт себя уходящая вслед за водой к полюсам атмосфера. Однако старенькое радио на дубовом комоде уже который день с перерывами в полчаса твердило одно и то же:
Это странное «не так много» следовало понимать не иначе как «не осталось совсем». И что значит «вращение планеты остановлено»? Кем остановлено? Могло создаться впечатление, будто планету остановили какие-нибудь учёные ради эксперимента. Но это, конечно, не так. Потому что и учёные оказались там же, где и все остальные, — в глубокой заднице.
Первыми в океане погибли киты и дельфины. Им нужно было всплывать, чтобы дышать, а верхний слой воды прогрелся местами до пятидесяти градусов. Для теплокровных это была верная смерть — они варились заживо у самой поверхности, не в силах нырнуть достаточно глубоко и достаточно надолго. Рыбе пришлось не легче. Кто-то из глубоководных видов, привыкших к вечному холоду и мраку бездны, ещё держался — там, на километровых глубинах. Но пищевые цепочки рвались сверху: погибал планктон, исчезала мелочь, кормившаяся у поверхности, и вслед за ними умирало всё, что ими кормилось. Океан превращался в стоячий бульон, тёплый и мёртвый сверху, ледяной и задыхающийся без кислорода внизу.
Этот повторяющийся призыв безымянного диктора спасать свои жизни отдавался пульсирующей болью в голове Тома. Интересно, где теперь этот человек, спокойным, монотонным голосом вещавший одну и ту же новость? Наверное, и в живых его уже нет. Как нет и этой радиостанции, которая продолжала работать на автомате.
Раньше тень от старого вяза во дворе Тома за день совершала медленный полукруг — от забора до поленницы. Теперь тень замерла. Абсолютно чёрная линия, будто гвоздями наглухо прибитая к растрескавшейся земле. Она не двигалась ни на миллиметр. И это было хуже всего — не жара, не тишина, а именно эта застывшая тень, отменившая само время.
Том то и дело включал мобильник, надеясь, что хотя бы на секунду появится связь. Но связи не было.
В доме стояла гулкая, тяжёлая тишина, нарушаемая лишь монотонным рокотом дизельного генератора в подвале и тихим треском радиоприёмника.
Том стоял посреди гостиной, опираясь ладонями на колченогий буковый стол. На нём были лишь пропотевшие армейские брюки и застиранная майка.
С подбородка на столешницу упала капля пота и мгновенно впиталась в рассохшееся дерево. Он снял с лица кислородную маску. Тяжело вдохнул разреженный воздух. Поморщился и снова замер, нависая корпусом над столом. Сам Денвер располагался в полутора километрах над уровнем бывшего океана, поэтому кислорода здесь сохранилось меньше, чем в долине. Но в этом был и свой плюс — воздух прогревался не так, как там, внизу. Тому приходилось не раз покорять горные вершины, так что он прекрасно знал, как всё это работает, не только в теории.
Его дом превратился в крепость, но эта крепость медленно запекалась, словно в духовке. Окна были наглухо заколочены снаружи листами фанеры и фольгированным изолятором. Но даже сквозь эту защиту неумолимая жара проникала в комнату. Термометр на стене показывал тридцать семь градусов — внутри, в тени, при работающем на износ кондиционере, который жрал солярку как не в себя.
Том снова вслушивался в слова диктора. Его отец жил в Портленде. И если бы всё было так, как говорил этот голос, то поехал бы старик за две тысячи километров в непригодную для жизни зону, даже если бы хотел увидеться с сыном? Нет. Скорее, он позвал бы Тома к себе. Но он не звал. Отец никогда не был многословен, особенно по телефону. А Том, вместо того чтобы расспросить его подробнее о делах в Портленде, пытался отговорить того от поездки. Но разве отца можно было отговорить? Он был упрям. Куда упрямее Тома. Без сантиментов, без лишней философии, без суетных разговоров. Прямой, как танк. Но оттого и надёжный. Если отец сказал, что приедет, значит, приедет, и остановить его не смогло бы ничто, кроме, пожалуй, смерти. Так что лгал диктор, как пить дать лгал. Либо информация его давным-давно устарела.
Но выбора у Тома не оставалось. Кислородных баллонов было не так много, топливо можно использовать либо для генератора, либо для того, чтобы успеть убраться отсюда. Всё равно через неделю-другую здесь станет ещё жарче — а это уже неминуемая погибель.
Он ждал отца дольше разумного. Если старик до сих пор не приехал, значит, не осилил дорогу либо застрял где-то в пути, что тоже не обещало для него ничего хорошего. Тому не хотелось думать, что отца больше нет. Он давил эту мысль в зародыше, но она неизменно высовывалась на поверхность его сознания. «Пошла к чёрту!» — кричал он ей вслух. И пугался собственного голоса, осипшего и странно-чужого.
Катастрофа не была внезапной, как взрыв или удар астероида. Она наползала медленно, как паралич. Когда всё это началось, время стало первой проблемой. Его нельзя было сверить с атомными часами — те никак не синхронизировались со скоростью вращения Земли. Спутники начали посылать искажённые сигналы, поскольку сверялись всё с теми же атомными часами. Навигация по GPS сделалась непригодной. В первый год, когда Земля замедлилась всего лишь на три процента, случились сотни авиакатастроф. Два с половиной миллиарда человек, привыкшие пользоваться небесным транспортом, пересели на автобусы, автомобили и поезда. И полный транспортный коллапс не заставил себя ждать. Паника набирала обороты быстрее, чем тревожные новости из радио- и телеэфиров. Ещё через полгода возникла проблема куда более серьёзная, нежели время. К удлинившимся суткам ещё можно было как-то привыкнуть, но вот с отливами океанов, во́ды которых устремились от экватора к полюсам, справиться было уже нельзя. Лондон, Торонто, Галифакс, Бостон, — эти города уже покоились под толщей воды. А вслед за водой последовала и атмосфера. Рио-де-Жанейро, Мумбаи и Сингапур первыми испытали на себе это планетарное удушье. Эвакуация городов-миллионников в условиях жуткой паники сделалась практически невозможной. Каждый стал спасаться как мог. Топливный дефицит довершил трагедию, поскольку и наземное передвижение сделалось уделом тех немногих, кто вовремя успел в достаточных количествах запастись горючим.
В конце концов Земля вошла в приливный захват — обратилась к светилу одной стороной — как Луна к Земле. Магнитное поле ослабло. Полюса немного сместились. Одно полушарие погрузилось в вечную, стремительно вымерзающую ночь, а другое — в раскалённую жаровню, над которой недвижно висело слепящее белое солнце.