Алексей Загуляев – Пелена. Сборник фантастических повестей (страница 39)

Следующей ночью Чак уже шёл по старому кварталу, выискивая среди серых бараков, стоявших здесь уже целую вечность, указанный на клочке бумаги адрес. Здесь находили своё последнее пристанище конченные наркоманы, сумасшедшие и неизлечимо больные, у которых не было на счету достаточно джоулей, чтобы им оказали паллиативную помощь или же безболезненно отправили на тот свет. Если бы Чак всё ещё верил в серьёзность существования уровней посвящения, то мог бы успокаивать себя мыслью о том, что, возможно, он идёт убивать именно такого человека, безнадёжно больного и жаждущего скорейшей смерти. Он шёл бы оказать милость этому миру. Но он уже не думал об этом, лишь краешком ума пытался поставить себя на место Брата и понимал, что не может. Ни жалости, ни сомнений, ни желания хотя бы одним глазком увидеть замыслы Бога, — ничего больше не теснилось в его душе. Только слаженная работа новеньких шестерёнок. Тук, тук, тук, тук… Он уже не чувствовал себя монахом. Он простился с обителью и со всеми своими знакомыми, никто из которых так и не смог сделаться его настоящим другом. Наконец Чак рассмотрел среди заляпанных краской стен нужный ему номер. Кажется, здесь. Двухэтажный дом, половина окон которого была разбита, и только в одном из них, на первом этаже, горел тусклый свет, и оттуда раздавалось тихое пение, печальное, словно заупокойная месса. Двери в подъезд не было. Вряд ли вообще живущие здесь платили кому-то аренду. Эту зону оставили такой запущенной специально, чтобы именно здесь сконцентрировать весь городской сброд, который при случае можно было как-то проконтролировать. И опустившиеся на дно тянулись сюда ручейками со всей округи, оставляя другим, тем, кому повезло больше, спокойно наслаждаться сумрачными благами уже недоступной им жизни. Бокс номер четыре. Чак тронул рукой дверь — она подалась с громким скрипом. Пение прекратилось.

Чак прошёл по тёмному короткому коридору и свернул влево. За столом у окна сидел старик и курил какую-то вонючую смесь. Его длинные седые волосы были всклокочены и слиплись беспорядочными кусками. Жёлтый свет маленького диода едва подсвечивал его ничего не выражающее, в глубоких морщинах, лицо.

— Ты пришёл? — проскрипел он.

Чак промолчал, остановивших в двух метрах от него.

— Монета у тебя? — снова спросил старик.

Чак продолжал молчать, ожидая каких-то событий и не зная, что ему делать.

— Если монета не у тебя, то зачем припёрся? — не унимался старик. — Нет монеты — нет прохода. Долг платежом красен.

— Ты меня с кем-то спутал, — не выдержал Чак, пытаясь ободрить себя своим собственным голосом.

— Путо, путо, в лапти обуто… Это ты меня с кем-то спутал. Ты и себя спутал. Ты путами своими всю комнату обосрал. Бери, что тебе надо, и убирайся!

Старик выронил из руки сигарету, вскочил с табуретки и бросился на Чака. Неожиданно он оказался довольно высоким и сильным. Чак едва успел выхватить спрятанный под одеждой стилет и приставил его к жёлтой морщинистой шее старика. Озирая унылую тесноту кухни, сделавшуюся вдруг в его голове невероятных размеров, он всё ждал, что вот-вот кто-нибудь выскочит из тёмного угла и схватит его за руку, отводя стилет от стариковского горла. Но никто не появлялся и никто не пытался его остановить. Что же тут происходит? Неужели это не было изначально никакой игрой?! Оглушённый своей догадкой, Чак на секунду ослабил свою хватку, и старик, вывернувшись из его объятий, повернулся к нему лицом, отодвинул его от себя и хотел было толкнуть. Но, сделав неловкий шаг вперёд, наступил на опрокинутую бутылку и всей своей массой повалился на Чака, сбив того с ног. Чак с грохотом упал спиной на пол, выставив вперёд руки. Старик охнул, как-то тихо, словно всего лишь запнулся за чью-то кошку, сказал что-то невнятное и обмяк. Чак перевернулся на бок и только теперь увидел, что его стилет по самую рукоятку вонзился старику под ребро, в самое сердце. Крови почему-то совсем не было. Даже на стилете не осталось ни капли. Чак стукнул рукояткой по замигавшему диоду на столе, затушил ботинком упавший на пол окурок и, переступив через тело, выбежал через тёмный коридор в подъезд. Его тошнило. Из дома напротив послышался какой-то шум — несколько мужских голосов спорили вполголоса и гремели посудой. Но свет нигде больше не зажигался. Чак тенью выскользнул в переулок и бегом понёсся прочь, подальше от этого места. Он всё ещё не осознавал до конца, что он минуту назад сделал. Мысли словно замерли, как если бы он только что задал важный вопрос и ждал на него ответа. Вселенная молчала. Возможно, она даже и не замечала бегущего по трущобам человека в сутане, за пазухой у которого был спрятан нож, только что прервавший жизнь ещё одного никому не нужного человека. Не походило это на то, ради чего мог бы спуститься с небес ангел. Это не тянуло даже на упоминание в утренней новостной ленте. Произошло что-то несуразное, что-то такое, чего не должно было произойти. Тем более с ним…

Опустошённый и до конца так и не пришедший в себя, Чак вошёл в обитель через центральный вход. Ему хотелось, чтобы в этот раз все увидели его. Было уже утро. Мутно-розовое пятно солнца тужилось вползти на востоке, чтобы до заката из него снова выкачивали все соки. Пробудившиеся монахи, подсвеченные тоскливым оттенком, бродили по тропам, кто на молитву, кто на скудный завтрак, кто просто без дела, пытаясь вписать себя в новый день хоть какой-нибудь толикой смысла. Словно овцы, потерявшие пастуха, они не могли решить для себя что-то наверняка. Чак залезал им в глаза, стараясь уловить хоть какой-нибудь знак, который подтвердил бы его собственную уместность среди всей этой божественной постановки, и даже, может быть, новое качество и новую роль, которую он теперь играет. Роль странную, чужую, случайную и при этом теперь вросшую в его сущность до конца ненавистной теперь ему жизни. Если всё вдруг окажется именно таким, каким и рисовал ему Брат, если всё это изначально не было никакой игрой… Боже! Хуже этого невозможно себе и представить! Но всё вокруг обители было, как и всегда до этого утра. И даже имени его никто не шепнул за спиной. Безотчётная тревога стала заполнять его душу. Шестерёнки вдруг перестали вращаться. Да, всё обычно, но при этом совсем иначе. Это другая обычность, пугающая, сжимающая со всех сторон, как испанский сапог, который любили демонстрировать в историческом музее. Всё это зыбилось за пределами всякого здравого смысла. Нужно непременно увидеть Брата.

Дверь знакомой молельни была открыта. Оглушённый неестественной тишиной, Чак переступил порог. В комнате он застал пятерых монахов, четверо из которых не были ему знакомы. Пятым был Брат, который шагнул навстречу и, вытянув руку, сухо промолвил:

— Стилет.

Чак вынул из-за пояса нож и вложил его в ладонь Брату. Тот передал оружие другому монаху и с таким же холодом в голосе продолжил:

— В твоей келье собраны все необходимые вещи. У тебя десять минут, чтобы навсегда покинуть обитель.

— Что? — вырвалось из груди Чака. Такого поворота он совсем не предполагал.

Брат нахмурился.

— Как ты мог вообразить, что такое возможно? — уже с чувством выпалил он. — Чак! Я же воспитывал тебя с детства!

— Но…

— Достойнее тебя я не знал братьев. Я был уверен, что ты справишься с этим испытанием. И уже до конца останешься с нами. До самого последнего мгновения верил. Да даже если бы Сам Господь явился тебе с таким повелением, ты и Ему должен был отказать! Потому что заповеди не подлежат никаким исключениям. И ты это всегда знал. Сколь бы неисповедимы ни были замыслы Бога, любовь Его противна насилию. Бог есть Любовь. И нет у этой истины никаких вторых смыслов.

— Постой! — не выдержав, громко воскликнул Чак. — Но почему тогда ты позволил мне убить этого несчастного старика? Он-то по какой причине должен стать жертвой в этом безумии? Это как-то совместимо с любовью, о которой ты говоришь?! Или это ещё какая-нибудь игра?

— Я не позволял, — коротко отрезал Брат. — Посмотри на адрес. Ты просто перепутал дома́.

— Нет… — Чак судорожно пошарил по карманам, достал клочок бумаги и затряс им перед лицом Брата, убеждённый в том, что не было никакой ошибки. — Вот же. Твоей рукой написано: дом номер три.

— Да. Но ты зашёл в номер восемь. Мы были по соседству через дорогу, чтобы в последний момент отвести твою руку, если бы ты решился. Но ты не дал нам такого шанса. Прости. Но теперь уже ничего не изменишь. Мы подчистили за тобой. Проблем никаких не будет. Впрочем, это меньшая из твоих проблем. Зная тебя, я не представляю, как ты теперь станешь жить с этим. Но это был твой выбор. А теперь иди. Не хочу больше тебя видеть.

Это было жестоко. Дрожащими руками Чак сделал в воздухе какое-то движение, не нашёл слов, развернулся… и потерял сознание.

Он бродил по притонам и борделям, ища себе какое-то новое предназначение. Пока оставались джоули на счету, пока можно было что-то продать за бесценок. Сколько прошло времени среди случайных собутыльников и дешёвых докси, согласных на любое извращение; среди драк по любому поводу и без повода, просто чтобы почувствовать боль, когда разбивали ему нос или сворачивали набок челюсть; среди карцеров, набитых разноцветным смердящим сбродом со всего глубинного Биг-Пика; среди заброшенных строек, куда приходили беспризорные и ещё не съеденные собаки, — сколько? Месяц? Полгода? Год? Он не понимал даже, в какую сторону течёт его время. Возможно, оно отматывало жизнь куда-то назад, потому что, оглядываясь по сторонам, он не узнавал свой город. Раньше он никогда не видел его таким. Вектор его движения неуклонно смещался туда, где начинались трущобы. А там уже не было привычного балагана парков и хаоса похожих на заводные куклы людей, шумных по выходным и угрюмых по холодным рабочим будням. Здесь не зажигали огней, и с новостных панелей напомаженные лжецы не завлекали рекламой. Потому что некого было завлекать. С тех, кого выбрасывал сюда мегаполис, уже нечего было взять. Всё, что смогли, давно взяли. Здесь обитали тени, призраки, не желающие понять, что они уже не живые, и, как только подует восточный ветер, они растают, обнажив один только пустырь.