Алексей Загуляев – Пелена. Сборник фантастических повестей (страница 38)

— Сегодня твой главный день.

— В каком смысле? — удивлённо спросил Чак.

— В самом прямом. Сегодня ты узнаешь главное о нашем ордене и перейдёшь на следующую ступень.

Чак совсем не понимал, о чём говорит Брат. Ни о каких ступенях он никогда не слышал, и никаких вторых смыслов в ордене никогда никто не предполагал. Он молча смотрел на Брата, ожидая от него объяснений.

— Легенда об Огненном Ангеле, о которой ты наверняка слышал, далеко не легенда. Впрочем, я так понимаю, ты вчера и сам смог в этом убедиться.

Чак побледнел, но отпираться не было смысла. Каким-то образом Брат узнал о том, что он прятался вчера вечером за дверью его кельи.

— Не переживай. Так и должно было случиться. Иначе Ангел никогда бы тебе себя не выдал. Это был знак тебе. И знак мне. Знак того, что ты готов сделать следующий шаг в постижении замыслов Бога.

Брат снова заходил по келье, время от времени глядя куда-то на потолок. Или сквозь него… Мысли Чака спутывались всё больше.

— Те заповеди, на которых стоят стены нашей обители, всё же не так просты, какими мы их себе представляем. На том уровне, на котором находился до сегодняшнего дня ты, всё это так и есть. Они незыблемы для абсолютного большинства. Но есть те, кто может и даже должен эти заповеди нарушить. Их выбирает Сам Господь и с этой вестью посылает к нам Огненного Ангела. Теперь ты один из этих немногих.

— Я всё равно ничего не понимаю, — совсем подавленный речью Брата, с трудом проговорил Чак. — Почему же Ангел не говорил сразу со мной?

— Ты бы не смог его понять. Потому что он не говорит. Он просто смотрит. Я способен его понять. А ты пока нет. Ты же видел его лицо?

— Видел.

— И что сказал тебе голос?

— Не было никакого голоса.

— Вот видишь. Он был, просто ты пока не можешь его слышать.

— Значит, есть и третья ступень? — Чак заинтересовался.

— Их пять, — спокойно подтвердил Брат. — Но я не знаю никого даже с четвёртой. Их нет в нашей обители. Но это уже не относится ни к тебе, ни ко мне. Всему своё время. Теперь самое главное…

Брат сделал многозначительную паузу. Потом продолжил:

— Заповедь, которую тебе предстоит нарушить, самая главная. Не каждому выпадает сразу такое страшное испытание. Я понимаю. Это трудно будет оправдать, что бы я тебе сейчас ни говорил. Но по-другому не будет. Всё уже решено. Ты должен… Ты должен убить.

Чак невольно привстал со скамьи. На лице его застыл ужас, перемешенный с желанием обрушиться сейчас же на брата с каким-нибудь гневным обвинением.

Но тот спокойно приблизился, положил ему на плечо руку и твёрдым движением усадил обратно на место.

— Разумеется, ты можешь отказаться. Ты свободен, как и всегда раньше. Только не подумай, что это какое-нибудь испытание, к каким ты привык в борделях и кабаках. Все испытания ты давно прошёл. И теперь уже всё серьёзно. Сам понимаешь, что такими вещами не шутят.

— Это было бы, — стараясь подобрать правильные слова, промолвил Чак, — это было бы непростительно с твоей стороны, Брат. Я знаю, через какое испытание пришлось пройти Аврааму. Но ведь то испытание придумал для него Иегова, которого мы никогда не чтили за Бога. Если… Впрочем, думаю, слова ни к чему.

— Повторю ещё раз — ты свободен. Каждый вправе выбрать свой путь, даже отличный от того, который предназначил ему Господь. Ступай. У тебя есть время подумать и принять себя таким, каким видит тебя Бог.

И Брат показал рукой на дверь кельи.

Чак выбежал так, словно его выгнали оттуда с пинком. Монахи, встретившиеся ему по пути, в страхе шарахались в стороны, провожая вслед с широко разинутыми ртами. Всё тело его как-будто горело. Он даже посмотрел на руки, думая, что и правда его охватил огонь, как того Ангела, которого он встретил вчера. Нет. Это выжигало его изнутри. Добежав до кельи, он упал на постель и хотел было зарыдать. Но слёз не осталось — их тоже выжег огонь. Тесно. Слишком тесно. Всё давит, всё причиняет боль. Он снова вскочил и бросился через задний двор к своему секретному лазу. Прочь. Прочь. Куда-нибудь подальше от этих стен. В толпу. В ту, которой он так сторонился и к которой, нарушая заповеди любви, он испытывал одну только брезгливую неприязнь. Сейчас, в эту минуту, она стала для него дороже братьев, дороже всех истин, которыми он успел за свои семнадцать лет забить весь свой рассудок. Всё перевернулось вверх дном. Словно это не он должен кого-то убить, а его самого приговорили к смертной казни.

До глубокой ночи Чак бродил в толпе: толкался в торговом центре «Империал», куда завезли новейшие пространственные визуализаторы по бросовым ценам; катался туда-сюда по городскому кольцу, зажатый в общем вагоне вонючими телами пьяных подростков; потом на танцполе, обезумев от мигающих огней и вертлявых красоток, воспылавших страстью к его сутане, кривлялся в бесовском танце и ползал по полу, колотя по нему кулаками. И только выплеснув из себя последние силы, в туманном безразличии ко всему на свете он вернулся в обитель, лёг в постель — и провалился в глубокую бездну. И летел, летел, летел, вместе с визуализаторами, с пьяными подростками и красотками из клуба, которые срывали с него одежду, а ему становилось всё равно только ещё жарче.

Он провалялся в бреду три дня. Очнувшись, увидел, что рядом с его кроватью сидит сестра Герда. Женщин в обители было немного, и Чак хорошо знал их всех в лицо. Она держала его за руку.

— Очнулся, — тихо произнесла она.

Чак отдёрнул руку, словно почувствовал себя прокажённым.

— Всё хорошо, — снова заговорила девушка. — Лежи. Я позову Брата.

— Не надо, — охрипшим голосом выпалил Чак.

И после паузы добавил:

— Я ещё не готов.

— Как скажешь, брат, — тихо заключила Герда, медленно встала и, шелестя мафо́рием, вышла из кельи.

Пролежав так, в одиночестве, ещё день, Чак почувствовал, что внутренне изменился. Сломался где-то в самой глубине сердца и вытряхнул из себя обломки, а потом с удивлением обнаружил, что на месте сломанных механизмов появились новые, как бы блестящие и излучающие надёжность. Ему больше не было жарко. Тепло ритмичными волнами пробегало по его телу, сердце билось уверенно и невозмутимо. Появились словно какие-то инвентарные номера на каждой детальке его обновлённой души. Всё строго, всё ограничено красными линиями и вертикальными чёрточками делений. Не нужно больше ничего усложнять. Всё работает идеально. Он готов. Готов наконец подняться на одну ступень выше.

Дверь открылась, и в келью зашёл Брат. Молча навис над Чаком, изучая его лицо.

— Я вижу, ты готов, — сказал он, видимо, тоже рассмотрев все эти новые механизмы внутри Чака.

Чак промолчал, пытаясь рассмотреть в облике Брата своего прежнего наставника и друга. И не находил его.

— Завтра ночью вот по этому адресу, — он сунул Чаку под подушку клочок бумаги. — Сделай последний шаг.

— Я могу знать, кто этот человек и чем он провинился перед Господом? — вымолвил наконец Чак.

— Господь милостив, — невозмутимо ответил Брат. — Просто милость Его может выглядеть для нас непонятно. Ты делаешь это из любви, а не из мести. Что толку знать тебе о преступлениях этого человека? Ты не правосудие будешь вершить, а отпускать грехи. То, что должно свершиться, уже свершилось. Нужно только связать узел.

Когда Брат вышел, Чак окончательно понял, что больше не испытывает к нему никаких чувств. Не привязываться. Так ведь его учили? Вот и прекрасно. Теперь он свободен от Брата. Свободен от обители и от своих сомнений. Он снова вспомнил историю с Авраамом. Брат не знал насколько эта история всегда вызывала в душе Чака презрение к богу, если предположить, что речь шла о Боге с большой буквы. Ведь Тот не мог не знать Авраама целиком, со всеми его слабостями и достоинствами. Он знал и прошлое его и его будущее. Он же Бог! Так утверждали источники. И выходит, что Он просто потешался, играл в какую-то одному Ему ведомую игру. Возможно, Чак и приписывал божественному промыслу несвойственные тому человеческие качества. Он не хотел заморачиваться глубже этой черты, за которой начиналось уже то, что было ему противно. Противно и духовно, и душевно, и даже физически. Как мог он вообще вообразить себя готовым к какой-то несуществующей ступени в те первые секунды после пробуждения от бреда! Да не могло быть никаких ступеней! Не могло быть никаких непостижимых простому уму смыслов в заповедях Христа! Значит, Брат тоже решил поиграть в Иегову? Потешиться над Чаком? Да, Брат, конечно, не может видеть Чака насквозь и имеет право в нём сомневаться. Но жизнь сама ставит перед человеком препятствия и задачи и испытывает его на прочность. Для чего эти искусственные игры? Это просто пошло. Недостойно всего того, чему он учился из старых книг. Да даже если бы Сам Бог сейчас явился перед Чаком и велел ему идти и убить, то он отвернулся бы от этого бога в ту же секунду. Потому что такая просьба с его Богом несовместима. Чак просто посчитал бы его переодетым дьяволом, и повеление его было бы тем самым плодом, по которому распознаётся хорошее и плохое. Наверное, он понимал это ещё до того, как слечь в этой горячке, просто тогда не мог ещё выразить простыми, понятными для себя словами. А слова нужны. Одних только наитий недостаточно для того, чтобы сделать правильный выбор. Теперь этот выбор стал очевиден. Нет, он не пойдёт сейчас к Брату и не откажется от его игры. Он доиграет партию до финала. И когда его руку отведут якобы от греха, он с интересом послушает, какие слова придумал для него Брат. Хотелось посмотреть ему в глаза и кинуть к его ногам крест, который Брат подарил ему ещё в детстве. Не Чак предаёт Бога, а Брат предаёт Чака. И в этой обители ему уже нечего делать. Тесно. Больно. Противно до омерзения…