Алексей Загуляев – Пелена. Сборник фантастических повестей (страница 37)

В молельной комнате было сыро и пахло ладаном. Лёгкий ветерок, задувающий в открытую дверь, колыхал тени на серых стенах, где-то равномерно падали на кафельный пол капли воды, словно метроном, в такт которому звучали слова и мерцало пламя свечей. Брат всегда говорил тихо, но при этом уверенно, так что голос его ровным потоком беспрепятственно проникал в самое сердце Чака. Он верил во всё, о чём ему проповедовал Брат. То, о чём говорил тот, было настолько естественно, что для сомнений не могло возникнуть ни малейшего повода. Словно эти мысли были его собственные, а Брат просто считывал их у него из головы. Ему нечего было возразить, и никаких вопросов не возникало, — все смыслы сполна исчерпывались монологами этого мудрого монаха. Возможно, если бы Чак был в этой обители пришлым, как остальные, а не родившимся уже здесь, он, как и другие, сгибался бы под бременем несоответствия того, что было в Слёзах Христа, всему внешнему, которое океаном обнимало обитель и грозно билось о его незащищённые стены. Слишком разительно отличались друг от друга эти два мира. Религий, которые имели какую-то власть и какой-то авторитет в далёкие времена, уже не существовало. Вся та серьёзность, с которой произносил свои монологи Брат, выросла, в сущности, почти что из анекдота, а именно — из пьяных крестовых походов в разрушенный Большой войной Ватикан и обнаружения там (вместо искомого Бога) всего лишь Апостольской библиотеки. Христос, Будда, Вишну… Теперь это были бесполезные истуканы, вокруг которых обманутые кем-то люди совершали никому не понятные ритуалы, или фаянсовые фигурки в магазинах для собирателей экзотических безделушек. Возможно, думал Чак, Слёзы Христа была последней обителью настоящего Бога среди настоящих апостолов тёмного века. При том, что обитель их не была неприступной. Все братья могли выходить за её стены по каким угодно своим делам. И даже приветствовалось посещение ими борделей и клубов. Не для того, разумеется, чтобы справить свою нужду, но для того, чтобы укреплять себя в вере, противостоя соблазнам. За каждым из братьев кто-то присматривал, — невидимый, вездесущий и упреждающий всякую возможную с их стороны хитрость. Впрочем, и внутри обители любого мог застигнуть врасплох соблазн, потому что монастырь был общим для женщин и для мужчин, и их отношения никак не регулировались особо; даже в общей бане они мылись вместе, хотя и старались всё же не особо друг перед другом светиться. Чак не любил надолго покидать свою келью. Не потому, что опасался за своё целомудрие — в своих искренних убеждениях он был абсолютно уверен, — а потому что ценил время, и всякую свободную минуту старался посвящать книгам. Старым, бумажным, пахнущим библиотечной сыростью и типографской краской, странным образом за четыреста лет не утратившей свой чарующий аромат. У каждого в обители была своя обязанность. Кто-то обходил самые безнадёжные уголки Биг-Пика, проповедуя главные заповеди и часто возвращаясь за это побитым; кто-то решал практические вопросы внутри братства. Чак выбрал для себя провожать умирающих в их последний путь. Однажды попался ему в библиотеке древний трактат «Ars Moriendi», повествующий о том, как в прошлые века монахи сидели у постели умирающего и старались духовно облегчить его переход в вечную жизнь. Он загорелся желанием сделать это своей миссией и уговорил Брата пойти навстречу. Тот согласился. Первое время он причащал нищих в самых грязных уголках Биг-Пика. Но совсем скоро его стали приглашать за границу города в богатые усадьбы, где приходилось ему особенно трудно. Это были всегда ночные сидения, и много страшных вещей приходилось слышать от тех, кто не хотел уносить с собой свои тайны, не разделив с Чаком их свинцовую тяжесть. Между молитвами, чтением книг и работой он никогда не забывал навестить Брата. И Брат ещё больше укреплял его своими речами. Он выходил из молельной и всё по тому же увитому ненастоящими лианами коридору следовал до своей кельи. Навстречу попадались другие браться, и иногда случалось, что кто-то из них шептал едва слышно: «Чак». Он вздрагивал и улыбался в спину безымянному брату. Хотя имён у них не было, но для себя они придумывали негласные имена, и временами, встречаясь, напоминали их друг другу. Ему назначили имя Чак. Откуда оно взялось в чьей-то голове, Чак не знал. И не особо оно ему нравилось — оно напоминало ему звук жующего с открытым ртом человека. Но возмущаться и не соглашаться было не принято. Так он и оставался для всех, кто его знал, Чаком. А знали его здесь почти все. И он помнил всех по именам и в минуты какого-то детского озорства тоже мог так вот, проходя мимо, шепнуть встречному его имя. Правда, в памяти оставались и те, которых уже не было в обители. Периодически кто-нибудь исчезал. Сначала Чак не обращал на это внимания, но потом стал задавать самому себе вопросы: а где же Сезар? где Эвелина? Где Рори? куда исчез Михаил? Об этом тоже спрашивать было не принято. Исчез и исчез. Следовало заботиться о своей душе. Всякая привязанность к чему-либо, а уж тем более к кому-либо особенно осуждалась. Привязанность порождала зависимость, включались законы социальной морали, которые могли при неблагоприятном стечении обстоятельств прийти в противоречие с законами Бога, с теми заповедями, о которых постоянно напоминал Брат. Напрямую не осуждалась обычная земная любовь. Кто угодно из братьев мог полюбить и даже создать семью за пределами ордена, в каком-нибудь среднестатистическом боксе с гаджетами и со счета́ми в электронном банке. Но такой человек, взявший на себя ответственность за других, должен был помнить, что он не может причинить зла тому, кто когда-нибудь ворвётся в его жилище и у него на глазах станет насиловать его восьмилетнюю дочь и выреза́ть на груди у жены крест. И не только не причинить зла, но и возлюбить врага своего больше, чем себя самого. Те, ответственность за которых брал «привязанный», тоже об этом должны были всегда помнить и разделять с ним эту духовную ношу. И потому большинство из братьев старались держать дистанцию от любой возможности к чему-нибудь привязаться. «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут», — это они твердили себе чаще всего другого.

Размеренная по монастырским канонам жизнь Чака была нарушена событием, которому в итоге суждено было совершенно изменить его судьбу. Это случилось в тот вечер, когда он возвращался в обитель из городского парка. Чак никогда не проходил в центральные ворота, а пользовался тайным лазом в ограде, о котором мало кто знал. Вот и в тот раз он отодвинул тяжёлый, квадратного сечения прут решётки и вышел на неосвещённую часть заднего двора, мощёного камнем. Не успел он сделать и нескольких шагов, как метрах в десяти впереди от него как бы из ниоткуда появилась фигура человека в чёрной рясе, объятой со всех сторон пламенем. Человек стоял к нему спиной, раскинув в стороны руки, голова его была покрыта капюшоном. Чак застыл, поняв, кто ему повстречался. Огненный Ангел! О нём среди братьев постоянно ходили слухи, но никто его вот так, как сейчас Чак, никогда не видел. Говорили, что он появляется с неба и пылает как факел. Заметили также, что исчезновения кого-то из братьев всегда происходят спустя несколько дней после его явления. Говорить с ним мог только Брат, но о чём они с Ангелом вели беседы, никто не мог даже предположить. До этого момента Чак воспринимал эту историю скорее как местную легенду, которая поднимала престиж обители. Разумеется, ведь если Сам Господь посылает к ним своего Ангела, значит, братство их имеет в глазах Бога высокую ценность. А теперь оказалось, что никакая эта не легенда. Огонь вокруг фигуры погас, и Ангел быстрыми шагами направился в сторону монастыря. Преодолев сомнения и мистический трепет, Чак осторожно двинулся вслед за ним. Тот шёл не оглядываясь, и до самой кельи Брата, видимо, не заметил за собой слежки. Чак прислушивался, думая уловить хотя бы обрывки слов из разговора Ангела с Братом. Но за дверью была абсолютная тишина. Наверное, ему следовало бы смиренно пройти мимо, укротив своё неуместное любопытство. Но слишком уж стремительно и спонтанно всё это случилось — и вот он уже вслушивается в неистовый стук своего сердца, вжавшись в стену и чувствуя, как стекают со лба на губы солёные капельки горячего пота. Через пару минут дверь неожиданно распахнулась. Чак вжался ещё сильнее. В коридоре было темно; диоды, спрятанные за переплетением декоративных корней, мягко освещали лишь пол. Ангел его не заметил и такими же быстрыми шагами стал удаляться. Потом вдруг остановился, скинул с головы капюшон, и на Чака посмотрело строгое, белое, с красными глазами лицо. Оно было там, где у всех нормальных людей находился затылок. Ангел снова накинул на голову капюшон и, ни проронив ни слова, скрылся за аркой.

Утром Чака, проворочавшегося без сна на своей жёсткой постели, вызвал к себе для беседы Брат. Предложив Чаку присесть, сам он с минуту ходил молча из угла в угол, спрятав кисти рук под широкими рукавами серой сутаны. Потом резко остановился. Пристально посмотрел на Чака и промолвил: