Алексей Загуляев – Пелена. Сборник фантастических повестей (страница 36)

Вокруг Голгофы было столпотворение. Такого количества людей в одном месте Талита никогда в своей жизни ещё не видела. Она постаралась забраться на высокое место, откуда было видно три креста, возведённых на возвышенности. Это было довольно далеко от неё, но всё же лицо человека, распятого на центральном кресте, она узнала. На лбу его запеклись струйки крови от тернового венка, запутавшегося в длинных, беспорядочно разбросанных волосах. Голову несчастный склонил набок, и было непонятно, жив он или уже нет. Сердце её сжалось. За что ему такие мучения? В этот момент он будто вздрогнул и посмотрел на распятого человека справа от себя. Тот что-то говорил ему. Он дослушал, помолчал какое-то время и что-то ответил. Говорили, что рядом с ним казнят двух преступников. По толпе волною пошёл шёпот. Стоящие перед Талитой люди повторили то, что сказал распятый преступнику:

— Истинно говорю тебе, ныне же будешь со мною в раю.

— Да какой же он бог, — возражали другие, — если не может сойти с креста. Пусть сотворит чудо и сойдёт.

И многие подхватили его мысль и разнесли обратною волной по толпе: «Пусть сойдёт! Пусть сойдёт с креста, если он Бог!».

Талита только слышала стук своего сердца. Все мысли теперь замерли, и в ушах звенело, словно были вокруг не люди, а колокола. Она смотрела на лицо этого человека и чего-то ждала. И вдруг он повернул голову и посмотрел прямо на неё. Талита даже тихо ахнула от неожиданности. Он смотрел на неё секунду. И улыбнулся. Или ей показалось? Как можно улыбнуться, испытывая такие страдания? В тот же миг она почувствовала, что груди её становится горячо. Полдень был и без того жаркий, но жгло не солнце. Она дотронулась до груди рукой — это накалилась монетка. Он всё понял. Так она подумала. Он узнал её. Он узнал то, о чём тоскует её сердце. Ну разве Он не Бог? Она больше не могла смотреть на Его мучения и не мола слушать бессмысленные речи толпы. Эти люди совсем ничего не понимали. Им был нужен царь, а не Бог. Они ничего не понимали. Они не ведали что творили. Талита спустилась на дорогу и быстро побежала в город, в сторону рынка. Когда она уже скрылась за городской стеною, где почти не было людей, небо вокруг потемнело. Поднялся ветер, захлестали тяжёлые косые струи дождя. И даже землю три раза сильно тряхнуло. Истошно заблеяли козы, собаки завыли из всех закоулков Иерусалима. Она едва успела добежать до рынка и спрятаться под навес. Через полчаса всё успокоилось. Выглянуло солнце. Но оно показалось Талите каким-то другим, не таким, как всегда, словно из него выкачали треть былой силы. Отца она нашла на южной стороне рыночной площади. Он был слегка пьян и уже загонял купленных поросят в клети, установленные на двух телегах. Отсутствия Талиты он, кажется, даже и не заметил.

Всю обратную дорогу Талиту одолевала тревога. Что-то не так сделалось с этим миром. Или это только в ней произошли какие-то перемены, и теперь она смотрит вокруг другими глазами? Она не узнавала деревья, не узнавала траву. Ей казалось, что из них вынули душу, и краски стали не те. Даже ласточки не носились по небу, когда они проезжали мимо обезлюдевших деревень. Только отец был доволен. Он молчал и, закрыв глаза, улыбался. Как он мог сейчас улыбаться? Неужели он ничего не замечает? Талита уже твёрдо знала, что распяли не человека, а Бога. Монетка у неё на груди с каждой милей становилась всё горячее. Пришлось снять её с нити и убрать в потайной кармашек на тунике. Следующие две ночи пути она почти не спала. И когда их телеги въехали в родную деревню, Талита чувствовала себя совершенно разбитой. Даже позавтракать отказалась. Отец с матерью и старшим братом занялись размещением в хлеву вновь прибывших поросят, и Талита, ни к какой работе не привлечённая, ушла к своему любимому ореховому дереву. Целый час она просидела под ним, горько оплакивая и распятого Бога, и несчастного Гурунаки, и неузнаваемо изменившийся мир. Потом встала, отыскала крепкую палку, выкопала под деревом глубокую ямку и похоронила в ней свой кодрант, предварительно сунув его в щель созревшего грецкого ореха. К этому времени кодрант уже обжигал руки.

— Твоё любимое лакомство, — тихо произнесла она. — Прощай, друг мой Гурунаки. Пусть Бог позаботится о твоей душе. Жизнь пролетит быстро. И мы обязательно ещё встретимся.

И Талита почувствовала огромное облегчение. Словно последние три дня несла она на плече тяжёлый крест, и только теперь освободилась от ноши. Мир вокруг неё утрачивал какие-то самые важные части, но она, вопреки этому, обретала цельность. Талита никак не могла бы объяснить это словами, но всё выглядело так, будто раньше она была разбросана во времени и в пространстве в виде отдельных жемчужин, а теперь все эти жемчужины собрали и нанизали на нить. И Талита стала ожерельем, и все смыслы теперь ей были открыты. Она вытерла слёзы и пошла к озеру. И… Что это? На глади его появился человек в белом хитоне и будто пристально смотрел на неё. Он светился ярче солнца и казался полупрозрачным. Постояв минут пять, человек развернулся и пошёл вдаль. Прямо по воде. Талита смотрела ему вслед до тех пор, пока он не растворился в знойной дымке. И невозможное счастье заполнило её сердце и её душу. Счастье, которому не было края и которому не было объяснений. Да она и не пыталась ничего объяснить. Просто стояла и смотрела за горизонт…

— Раньше, — громким, чуть хрипловатым голосом говорил Тук, когда они расположились на ночлег на лесной опушке, на всякий случай окружив себя телегами и выставив караул, — раньше, давным-давно это было, росли повсюду на земле мясные деревья. Эй! Что это было?

— Что? Где?

— Тут, напротив меня сидел Эйк.

— Какой Эйк?

— Парнишка. Лет семнадцати. Молчаливый такой. И никогда не пил. Только сидел и думал о чём-то своём.

— И что с ним?

— Сидел. Клянусь вам. Вот прямо секунду назад сидел — и вдруг испарился.

Раздался дружный хохот. Даже Кит открыл глаза и осмотрелся.

— Не лишку ли тебе уже, Тук? — съязвил Диш.

— Богом клянусь, — настаивал Тук. — Сидел — и исчез. Как в воду канул.

— Да ладно тебе. Ну исчез и исчез. С кем не бывает. Давай, что там про мясные деревья?

— Ну да, — задумчиво произнёс Тук. — Может, конечно, и не сидел. Так вот значит… Росли повсюду на земле мясные деревья…

— Доброе утро, Рори.

Всё как обычно — 6:00. Только в этот раз никто не посмотрел на часы.

— Надеюсь, — добавила Фея, — что у тебя теперь всё хорошо.

Игра

Чак шёл по длинному коридору обители Слёз Христа, и сквозь имитацию лиан и корней секвойи, беспорядочно обвивавших стены и потолок, просвечивали золотые лучи диодов. В этой обители он жил с самого своего рождения, если вообще рождался, потому что о родителях своих никогда ничего не знал. Будто из воздуха воплотился прямо посреди кельи, и сразу шестилетним, поскольку и того, что было до шести лет, он тоже не помнил. Тридцать четыре шага от входной арки до молельной комнаты, на стенах которой перемежались живые клеродендрумы с мерцающими восковыми свечами, и где его ожидал Брат для задушевной беседы, всегда больше походившей на вдохновенную проповедь. В этой обители, замкнувшейся в самой себе на южной окраине Биг-Пика, все звались «братьями» без имён и званий. Однако Братом с большой буквы был лишь один, тот, кто обучал остальных премудростям этого христианского культа. Да и не так уж много было этих премудростей.

— Христос плакал трижды, — говорил Брат. — Когда въезжал в Иерусалим, когда молился в Гефсиманском саду и когда воскрешал Лазаря. Знал ли он заранее о том, что люди, ради спасения которых послал Его Отец, отвергнут Его в итоге? Следует полагать, что знал. Уже при въезде в Иерусалим знал, иначе отчего бы Ему плакать? «Осанна!», — кричал народ, что значит «Спаси нас сейчас». Зелоты про́чили Его на земное царство, а ученики уснули, когда Он просил их бдеть и молиться; Пётр трижды отрёкся, а Иуда предал в руки Пилату. Непосильный груз возлагал Он на хрупкие человеческие плечи. Много ли Он требовал от людей? Не убий. Это исполнимо? Казалось бы, не так много среди нас убийц. Но это как посмотреть. Христос не оговаривал никаких «подзаконных актов», которыми любят удобрять зыбкую почву законодательных учреждений. Можно ли убить на войне? Можно ли убить насильника, покусившегося на жизнь твоей семьи? Можно ли убить селезня, чтобы накормить брата? Христос говорит — НЕТ! Христос говорит: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас. Вот что Он говорит. Так много ли это — не убий? Я думаю, ты легко поймёшь, что ни в наше время, ни в те тысячи лет, что были до нас, почти никто не мог это исполнить. Иудеи не признали Христа мессией. Не потому ли, что понимали неисполнимость Его заветов? Их напускное неверие, когда они кричали «если ты Сын Божий, то сойди с креста», — в глубине души всего лишь лукавство… Не укради. А это исполнимо? Не вдаваясь в детали, я думаю, ты согласишься, что укравший чужую жизнь — уже не только убийца, но и вор. Не лжесвидетельствуй. Пройдись по улицам Биг-Пика и осмотрись. Вдумайся, что ты видишь и что слышишь с новостных и рекламных панелей. Человек отвергает в себе человека, превращаясь в какого-нибудь тролля, словно пытается обмануть не только других, но и самого себя. Из новостей ты не услышишь ни слова правды. Всё вывернуто наизнанку. Суды давно перестали искать истинно виноватых, превратившись в технический придаток, защищающий интересы финансовых и правительственных монополий. Одна ложь воюет с другой ложью, прикрываясь слащавым пафосом и мёртвой демагогией. И вот убийца уже стал героем, а вор — уважаемым человеком. Три раза плакал Христос. И вот три заповеди, которые никто не в состоянии исполнить, кроме одного праведника на сто миллионов заблудших. Наша обитель — всего лишь маленькая слезинка, которая пытается удержать адское пламя, охватившее землю. Если сможешь соблюсти хотя бы эти три заповеди, спасёшь и свою душу, и души своих братьев. И Бог возрадуется тебе.