Алексей Загуляев – Пелена. Сборник фантастических повестей (страница 16)

Из-за обложки паспорта торчал краешек бумажного листа. Дрожащими от волнения руками Кирилл достал его и развернул. С трудом разборчивым почерком там было написано и жирно обведено: «Тулом. Улица Тимирязева, дом 6, квартира 34. Лиза».

Теперь сомнений не оставалось. Это был тот самый Павел, и цель его, помимо ос, чётко обозначалась на листке слегка пожелтевшей от времени бумаги.

Глава 18

Когда Павел в восемнадцатилетнем возрасте впервые покинул Ветлань, чтобы поступить в медицинский, возвращаться обратно он не собирался. И не потому, что Ветлань ему наскучила, нет. Ему и сравнить-то ту жизнь было особенно не с чем, разве что с картинкой из телевизора. Однако не хотелось, чтобы его дети оставались, как и он, заложниками этих широт. Это неправильно. Человек должен с самого раннего возраста осознавать истинную величину мира и понимать его разнообразие, видя это не в мониторе, а наяву, на расстоянии вытянутой руки. Так он думал и так планировал распорядиться судьбами своих гипотетических детей. Но пока это была лишь философия, пик юношеского максимализма и веры в безграничность доступных для развития вариантов. Но уже к шестому курсу академии представления его стали меняться. Общаясь с людьми и разъезжая по областям, вплоть до самого Чёрного моря, он начинал понимать, что ни сами люди, ни их образ мыслей почти ничем с переменой мест не отличаются друг от друга, разнясь только темпераментом и оттенком солнечного загара. Всюду человек одинаков. И ему всегда неудобно там, где он завяз в болоте своих повседневных забот и страхов. С севера бегут, потому что холодно; с юга — потому что жарко; из центра спасаются от бессмысленной суеты, а из деревни — от беспросветной скуки. И тогда Павел решил, что вернётся на родину и обязательно будет счастлив там. И ещё ему очень хотелось увидеть Лизу, с которой они дружили. За шесть лет общение их свелось к редким телефонным звонкам — у него учёба и практика, у неё сложный этап взросления и переоценок. Ему хотелось рассказать ей о том, чего он сумел понять; вооружить её тем знанием, которое обрёл здесь, чтобы заранее избавить её от горьких иллюзий. Потом эти мысли о Лизе как бы раздались вширь, охватив собою весь север, с его холодами под сорок и бесконечной полярной ночью, с медведями и метелями, делающими недоступной дорогу до ближайшего магазина, с белыми радугами, с мечтами о великом северном пути и грандиозном будущем, которое их всех, затерянных на краю света, непременно ждёт.

И он вернулся. Воодушевлённый, гордый за самого себя и за всех тех, кто день за днём до сих пор делал этот уголок пригодным для полноценной жизни. Повзрослевшая Лиза, однако, не поняла его искреннего порыва. Она, конечно, соглашалась, что так оно всё и будет, как говорил Пашка, но только в этом стремительном движении к свету участия ей принимать не хотелось. Мама отправила её к сестре, в Туло́м.

И Павел остался наедине с собой. В больнице с обшарпанным фасадом, с чередой постаревших знакомых, которым он назначал лекарства, накладывал гипс или выписывал направления в санаторий. Большего он сделать не мог. Даже родители не поняли его возвращения, смотрели на сына как на блаженного, стараясь скрыть своё разочарование.

За несколько лет такой однообразной жизни Павел вообще утратил всякое желание с кем-то сближаться, стал похожим на заблудившегося в городских трущобах медведя, к которому все относились с опаской. Знакомые, как и родители, недоумевали, почему он вернулся. Ведь толковый же парень, с отличием закончивший академию. Мог бы сейчас устроиться в частную клинику в Москве или Петербурге и жить в своё удовольствие. Никто не разделял его изначального беспочвенного энтузиазма. При первой же возможности уезжали все, если не было противопоказаний по здоровью. Постепенно город пустел. В конце концов из врачей в больнице остался один Павел, и уже не толпились в приёмной люди. А потом случилось и это…

Первые обращения с укусами странных ос случились в январе две тысячи тридцать шестого. Это выглядело невероятным. Осы в январе? Откуда? И как вообще такое возможно? Сразу поползли слухи о том, что на биологической станции на берегу моря этих странных ос и выводят, а потом специально выпускают и следят, что происходит после укусов с людьми. И каждый из тех, кто стал жертвой осы, считал, что Павел является частью этого бесчеловечного эксперимента. Ну а зачем ещё он стал бы сюда возвращаться? Укушенные уже через неделю перестали к нему обращаться. Тем боле что Павел ничем не мог им особенно и помочь. Выписывал «Аргосульфан», которого в местных аптеках было почему-то в избытке, что тоже добавляло необоснованных подозрений.

В феврале погиб первый человек. За ним прилетел целый вертолёт и увёз для экспертизы в Дудинку. Так, по крайней мере, сказали. Разумеется, этому никто не поверил, а больницу вообще стали обходить стороной. А в апреле один из жителей, Савельич, мужчина пятидесяти пяти лет, убил свою сожительницу и потом голышом бегал по улицам в минус десять, пугая прохожих. За ней тоже прилетел вертолёт, а Савельич пропал с концами, да никто его особо и не искал. Теперь был повод бояться не только заблудших медведей, но и людей. Все стали запираться в своих квартирах, заклеив скотчем щели, вытяжки и замочные скважины, чтобы к ним не смогла проникнуть никакая блоха, и сидели тихо, ожидая скорого конца света. Образовалось даже что-то вроде тайного общества. Про себя Павел называл его «свидетелями Ветлани» и однажды сделался его жертвой — трое дюжих парней подловили его на улице и избили так, что он неделю не мог подняться с дивана.

С того случая на работе он больше не появлялся — всё равно люди предпочитали теперь заговоры, молитвы и тра́вы, ходили небольшими группами по посёлку и сжигали осиные гнёзда, если удавалось их обнаружить.

Сопоставив реальность и бродившие по городу слухи, Павел сделал правильный вывод: именно осы были причиной всех этих безумий. Но в отличие от других, прежде отправив родителей на большую землю, он, напротив, держал открытыми все форточки и снял решётки с вентиляционных каналов. Оса не заставила себя долго ждать — Павел был «благополучно» укушен в правое предплечье, и закипела самая настоящая исследовательская работа. Каждодневный анализ крови, подробный отчёт о своём самочувствии, — всё, как и учили его в академии. Павел смог обнаружить неизвестный ему вирус, однако об оставленных в ране личинках узнал только тогда, когда уже было слишком поздно. Его рассудком всё больше и больше овладевала чужеродная воля. Позже он понял и её источник, но теперь лишь краешком своего собственного сознания, когда не мог ей ничего противопоставить.

Постепенно он утратил и чувство времени. Ничто вокруг не указывало на его ход: снег, одиночество, тишина и полярный день. В квартире перестал зажигаться свет; единственные механические часы остановились и всегда показывали 5:20. Так было во всём городе, потому что на дизельной станции никто не появлялся почти месяц. От «свидетелей Ветлани» не осталось ни одного человека: кто-то успел сбежать, разуверившись в практике сжигания гнёзд, а кто-то превратился в таких же «недолюдей», каким становился Павел. Теперь он спокойно ходил по пустынным улицам, и никто его не страшил — ни люди, ни медведи, ни морозы. Он почти ничего не чувствовал. Наблюдая за тем, как разлагается его тело, он просто ждал, когда окончательно угаснет сознание. Он не мучился, не испытывал сожалений, не ставил вразумительных целей. Вместо этого он ощущал не знакомую никогда раньше лёгкость, впадая иной раз в настоящую эйфорию. Что-то продуцировало внутри него настоящий наркотик. Павел больше не вёл дневник наблюдений, не брал на анализ кровь. Причина его «недуга» виделась очевидной. От прежнего Павла осталось совсем немного: мимолётная мысль о родителях (как они там? давно не списывался и не созванивался с ними) или о том, что нужно встать в половине шестого и идти на работу. Просыпался (да и можно ли это назвать сном?) — на часах прежние 5:20. Пил холодный кофе и, не надевая пуховик, в одном тоненьком свитере шёл в больницу. Обходил пустые палаты, разговаривая с несуществующими больными, потом садился возле окна в своём кабинете и смотрел в белую марь. Где-то там, почти в другой части вселенной, наверное, шла своим чередом самая обыкновенная жизнь; пространство как бы сплелось в одно целое со временем, и эта даль измерялась уже не только километрами, но и годами, устремляя свой вектор назад, в прошлое. Высидев в таком состоянии часа три, Павел отправлялся по адресам, оставленным в журнале приёма. Двери ему никто, разумеется, не открывал. Да в доброй половине квартир их и вовсе не было. Бродя по заваленным вещами комнатам, Павел обнаруживал среди разбитых предметов тела́ с трудом узнаваемых хозяев. Все они были мертвы, но он всё же здоровался с ними и осведомлялся о их самочувствии. В иссохших от обезвоживания лицах он читал всепрощение и умиротворённость.

Событием, всколыхнувшим его сознание, стало прибытие в Ветлань группы военных. Он заметил их из окна больничной палаты. Пять человек в белых маскхалатах, с автоматами и чёрными провалами вместо лиц. Они передвигались тихо и больше походили на призраков, возникших из-за туманного горизонта. В этот момент Павел испытал одно из забытых чувств — страх. Бойцы зашли в больницу и рассредоточились по этажам, заходя в палаты и кабинеты. Павел забрался под кровать в самом дальнем углу и вжался в стену. Палату Павла тоже обыскали, но мельком, даже не приблизившись к его укрытию.