Алексей Загуляев – Чтец (страница 2)

Сам он ничего этого не видел и не осознавал. Потерял сознание сразу, как только открылось внутреннее кровотечение.

Очнулся два дня спустя в палате реанимации. Рядом с ним с серьёзными лицами суетились медсёстры, меняя капельницы и вкалывая иглы в левую руку. Эту руку он не чувствовал — как, впрочем, и всю левую половину своего тела. Кроме того, он совсем не мог говорить: связки не слушались, половины слов из словаря он никак не мог вспомнить.

Ужас постепенно овладел всем его существом. Что произошло? Неудачная операция? Паралич? Никто не мог ответить на эти вопросы — потому как и задать их не получалось. Лишь на четвёртый день лечащий врач более-менее внятно обрисовал картину случившегося и даже попробовал обнадёжить: самое страшное позади, через недельку-другую, максимум через месяц, чувствительность вернётся. Давыд, конечно же, не поверил ни единому слову, поставив на себе крест. Но на пятый день, когда в палату пустили маму, смог сказать первое слово: «привет». К вечеру уже вымолвил «да» и «нет», а ещё через два дня, когда в реанимацию прорвалась Лена, — произнёс её имя. Этот факт его несколько успокоил.

Пролетела ещё неделя — и получилось пошевелить левой рукой. Он даже пытался приподняться на койке, однако бдительная сестра быстро привела его обратно в лежачее положение.

В палате реанимации их было двое — он и ещё какой-то пожилой мужчина, которого ввели в продлённую медикаментозную кому. Что именно с ним случилось, Давыд не знал, но всякий раз этот старик становился для него ярким свидетельством того, что бывает в жизни и хуже. Мужчину готовили к очень сложной операции, но каждый день откладывали её по непонятным причинам. К нему раз в три дня пускали молодую девушку — наверное, его дочь или внучку. На вид ей было лет тридцать. Она была стройна, красива лицом и грациозна в движениях, несмотря на то, что в таких обстоятельствах мало кто может чувствовать себя в полной мере раскрепощённо.

Чтобы хоть как-то отогнать от себя чёрные мысли, Давыд пытался больше думать об этой девушке. Сначала, воображая себя Холмсом, выстраивал гипотезы о её характере, о работе, о привычках. Получалось обманчиво, поскольку образ рисовался очень уж романтичным, даже вопреки правильным догадкам, которые Давыд всё-таки допускал, используя «дедуктивный» метод. Эта девушка одевалась строго, каждый раз приходила в разной одежде, но всегда с иголочки, не придерёшься. Обручального кольца на её руке он не заметил — только изящный кожаный браслет на запястье с подвешенным к нему золотым крестом. Дорогая сумочка, туфли без каблука, шик которых не портили даже надетые поверх голубые бахилы. Он пытался отгадать её имя. Ольга? Возможно. На звук это имя казалось прочным и в то же время по-женски гибким. Вероника ей тоже шло, но только в сокращённом варианте — Ника. А в полном — слишком длинно. Когда её имя было произнесено одной из сестёр, Давыд удивился. Девушку звали Настя. Среди его вариантов такого не предлагалось.

«Какой же бывает она в обычной жизни, — пытался представить себе Давыд, — при жёлтом свете настольной лампы, в домашнем халатике на голом теле?» И перед взором его будто вспыхивал экран, где Настя лежит на диване с книгой в руках, медленно перелистывая страницы, а край её халатика всё больше сползает, обнажая бархатный загар до невозможности стройной ножки.

С каждым новым визитом девушки Давыд распалялся всё сильнее, и воображаемые картины уже переставали быть приличными, пугая его своим содержанием и своей реалистичностью. Каким-то образом чувствительность его тела от этого восстанавливалась только быстрее. В конце концов его перевели из реанимации в отдельную палату и стали готовить к операции по удалению полипов — поскольку те никуда сами собой не делись. Покидая реанимацию, он посмотрел на бирку, прикреплённую к кровати своего теперь уже бывшего соседа: Кремен. П. И. Фамилию, судя по всему, сократили. Но этому старику она подходила как раз в таком виде — тот даже спал с суровым лицом, похожий на каменную фигуру. Кремень.

Давыд подписал все необходимые документы, понимая риски и частично снимая ответственность с врачей, которые хотели на какое-то время операцию отложить. Он не мог ждать — не мыслил жизни своей без того, чтобы не читать вслух. Если не сделать это сейчас, то потом сложно будет и набраться решимости, и собрать нужное количество денег. Деньги не такие уж и большие, но без единственного источника дохода даже меньшая сумма виделась неподъёмной. Пока ещё имелись кое-какие накопления; помогли к тому же и коллеги — особенно постаралась Лена; мама, само собой, тоже в стороне не осталась.

Между тем, скучая по книгам, Давыд попросил принести в палату что-нибудь почитать. Всё свободное время между процедурами он сидел то с томиком Достоевского, то с рассказами Куприна, представляя, как звучали бы предложения, имей он возможность читать вслух. Его словарный запас восстановился до прежнего уровня, а чувство текста обострилось настолько, что, даже закрыв глаза, он словно продолжал читать — удивляясь тому, что его внутренние тексты почти слово в слово соответствовали реальным. Конечно, это можно было бы объяснить тем, что, к примеру, «Олесю» он перечитывал пятый раз и вполне мог подсознательно воскрешать в памяти предложения прежде, чем прочитывал их снова. Но с каждым днём эта новая способность приобретала всё более странное направление.

К полуночи, утомлённый чтением, он стал проваливаться в состояние, хотя и похожее на сон, но всё же от него отличавшееся: он мог осознавать реальность и при этом контролировать любые образы, по желанию вызывая их перед своим внутренним взором. Думая о работе, он тут же оказывался в студии, видя в ней каждую мелочь и обострённо чувствуя всякий предмет, стоило лишь к нему прикоснуться. Он мог быть в этой студии один, а когда делалось скучно, вызывал образ Лены — та тут же появлялась возле своего микрофона и голосом обезьянки начинала начитывать очередной дубль. Поначалу такое погружение обескураживало его, так что он не мог долго удерживать это параллельное с реальностью состояние и «просыпался» с бешено колотящимся сердцем и с испариной на холодном лбу. В этом «полусне» он мог даже читать вслух любые книги, которые только желал, и голос его при этом звучал волшебно, убедительно и без малейшего изъяна. Жаль только — никто не мог слышать, кроме призрачных зрителей, которых он силой воображения усаживал в огромном амфитеатре.

А потом стало происходить нечто ещё более странное — сама собою, вопреки воле Давыда, появлялась объятая голубоватым пламенем книга в чёрной, будто измазанной в гудроне, обложке. Она открывалась перед ним, и на желтоватых, потрескавшихся страницах начинал медленно проявляться короткий текст — в каждом случае не очень понятный: то пугающий, то шутливый, то не имеющий совсем никакого смысла. Когда это произошло впервые, перед ним возникло только два слова: и виждь, и внемли. Это была строчка из пушкинского «Пророка». Но почему вдруг она?

Давыд так и стал называть спонтанно возникавшую книгу — Скрижалью. Не то чтобы он возомнил себя Моисеем, но это «внемли» настроило именно на такой лад.

Три ночи подряд Скрижаль появлялась в самых неожиданных местах, в которые устремлялся скованный полусном дух Давыда: картинка прежней местности как бы осыпа́лась, и вместо неё появлялся готический храм. Давыд оказывался внутри, стоял на солее́ лицом к алтарю; Скрижаль при этом лежала на аналое, а у себя за спиной он чувствовал присутствие множества людей, заполнявших напряжённым молчанием зал. Сквозь узкие высокие витражи пробивались разноцветные лучи солнца. По спине бежал холодок. Скрижаль вспыхивала и начинала вещать.

Во второй раз он прочитал: бежать и прятаться. И только очнувшись, понял, что это была не случайная фраза, а ответ на его вопрос — тот, что он задавал самому себе ещё днём, пытаясь решить, что делать со всем этим, но ответа не находя. Отныне это было его свойством, над которым он не имел никакой власти. И ещё один нюанс скрывался за этим вопросом — Давыд отметил это для себя чётко: спрашивая о том, что ему делать, он как бы вдогонку подумал о Насте, словно изначально хотел узнать именно о ней, но в последний момент это желание подменили собой мысли об открывшемся даре.

В третий раз Давыд решил задать Скрижали уже прямой и осмысленный вопрос. Держал его в уме до самого отбоя, пока в палатах не погасили свет. Ему хотелось узнать, что за человек с биркой «Кремен. П.И.» лежал в реанимации, которого продолжала посещать Настя. Ответ оказался неожиданным, многословным и не очень понятным: Кирюша зовёт. Не могу больше. Отпусти.

Теперь сомнений не оставалось — Скрижаль могла отвечать на вопросы.

Однако теперь её образ стал являться даже посреди дня. Давыд мог просто сидеть на койке и читать, мог находиться в столовой или в туалете, мог ожидать очередное появление Насти, дежуря, как часовой, в коридоре… В глазах просто мутнело, и реальность терялась едва различимым маревом где-то на периферии сознания, замещаясь всё тем же храмовым залом. Это длилось, может быть, полторы или две секунды — за этот промежуток Давыд не успевал упасть или выронить из руки стакан с чаем, однако его предобморочное состояние можно было заметить со стороны, что и удавалось порой медсёстрам. Он убеждал их, что всё в порядке, сам при этом пугаясь и не понимая, что делать дальше.