Алексей Загуляев – Чтец (страница 3)

После удаления полипов выдалось пару дней без провалов. Давыд успел отдохнуть, ещё больше свыкнуться со своим сверхъестественным даром и попытаться очертить русло, в котором ему следует отныне двигаться, чтобы окончательно не повредить собственный разум.

3

Тем временем чувства Давыда к Насте начинали пугать. Пугать не тем, что они всё больше походили на неуправляемую страсть, а тем, что у них не находилось никаких перспектив. Ни разу за всё то время, в течение которого девушка посещала отца, она не обращала на Давыда внимания. Пока он лежал в реанимации, она ещё бросала в его сторону прохладное «здрасьте», но как только его перевели в обычную палату — тут же перестала узнавать.

От обиды и от желания выведать о Насте что-нибудь более существенное он пытался её «прочесть», но всякий раз натыкался на какую-то стену, не позволявшую заглянуть дальше, чем мог любой другой наблюдатель. Настя не читалась — точно так же, как не читался для себя он сам. Исключением была только самая первая, не вполне осознанная попытка, когда скрижаль выдала ему невнятное бежать и прятаться. Кому и от кого? Ему от Насти — или ей от него? Или от кого-то другого? Ей угрожает опасность?

Давыд ухватился за эту последнюю догадку — что сделал бы на его месте всякий, не желающий терять надежду на свою неоспоримую ценность. Он-то точно никакой опасности для девушки не представлял. Да и сам он уже взрослый. Не какой-нибудь подросток, способный от первой же неудачи навредить собственному здоровью. «Да-да, — подумал Давыд, — ей что-то наверняка угрожает. Ведь Скрижаль ни разу ещё не ошиблась».

В последние дни после второй операции Давыд экспериментировал особенно много, позволяя себе самые дурацкие вопросы. Спрашивал, например, как сыграют «Спартак» и «Динамо» в московском дерби. Ответом было: Стена дрогнула. Белая мышь в чужом доме. И «Динамо» выиграло со счётом 1:0 — единственный гол был забит со штрафного, во время которого один из стоявших в спартаковской стенке защитников инстинктивно уклонился от летевшего в голову мяча.

Потом во время разговора с Леной Давыд, обратив внимание на её отстранённо-усталый вид (чего с ней никогда не случалось раньше), спонтанно погрузился на пару секунд в чтение и увидел весёленькое: тра-та-та, тра-та-та, мы везём с собой кота. Он уже знал, что подобная весёлость со стороны Скрижали не предвещает ничего забавного — напротив, это всегда было циничной манерой с шутками и прибаутками оповестить читающего о грядущих или уже свершившихся трагических обстоятельствах.

— У тебя что-то случилось? — спросил у Лены Давыд.

Та опустила глаза, на секунду нахмурилась и сказала:

— С чего ты взял?

— Показалось, — пожал он плечами.

— Да ничего. — Лена продолжала смотреть в пол.

— Кошка? — решился предположить Давыд, хотя и не знал, имелись ли у Лены дома питомцы.

Девушка вздрогнула. Посмотрела на него с удивлением и тревогой:

— Тебе кто-то сказал? У тебя был Ломтев?

— О чём?

— О кошке.

— Нет. Из студии только одна ты приходишь. Так что с ней?

Лена вздохнула и снова опустила глаза:

— Похоронила вчера. Почти семь лет жили душа в душу. Жалко.

Так что поводов не доверять Скрижали у Давыда не оставалось. И чем сильнее он уверялся в этом, тем неотступней становилась убеждённость в том, что Насте нужно рассказать о Кирюше. Разумеется, он понимал, какое впечатление своими словами произведёт на девушку — для любого стороннего человека эта абракадабра покажется бредом сумасшедшего. Но ведь он давно уже отказал себе в шансах быть по-настоящему замеченным Настей, поэтому какая разница, что она подумает о нём после его слов.

За три дня до выписки у Давыда выдался шанс остановить Настю в коридоре и начать разговор.

— Здравствуйте, — сказал он особенно настойчиво, чтобы в этот раз девушка не смогла его не заметить.

Настя взглянула на него, кивнула в знак приветствия и хотела было пройти мимо, но вдруг задержалась, словно вспомнила о чём-то важном.

— Вы не узнаёте меня? — воспользовался её замешательством Давыд. — Я лежал в реанимации по соседству с вашим отцом. Это ведь ваш отец?

— Да, — ответила девушка, всё более внимательно всматриваясь в своего собеседника. — Я помню. Кажется, Давыд?

— Давыд.

— Вы хотели о чём-то поговорить?

— Хотел. Только… Возможно, мои слова покажутся вам слегка странными. Но я должен… Мне кажется… — Давыд не знал, как правильнее сформулировать необходимость в этой беседе.

— Да говорите уже, — уверенно произнесла Настя.

И Давыд, так и не найдя подходящих слов, выпалил прямо и без прелюдий:

— Кирюша зовёт. Не могу больше. Отпусти.

— Что? — Голос девушки прозвучал будто из-под сугроба. В нём не было удивления. Скорее — злость или даже упрёк, как если бы он предложил ей что-то непристойное.

— Простите, — встрепенулся Давыд. — Хотелось рассказать об этом иначе.

Он и дальше собирался до бесконечности извиняться и пытаться перевести сказанное им на обычный язык, вывалив на девушку и свои чувства, и историю о том, как, сам того не желая, превратился в провидца. Однако тут же осёкся, увидев, что с Настей происходит что-то не очень соответствующее его предположениям.

Девушка побледнела, отчего её светло-карие глаза стали казаться чёрными и будто прожигали в Давыде дыру. Он побоялся, что Настя лишится чувств, вскочил со стула, на котором сидел возле ординаторской, но тут же опустился обратно, потому что ноги его безвольно подкосились.

Через мгновение Настя сумела взять себя в руки, разрумянилась, отвернулась от Давыда и, не сказав ни слова, быстрым шагом удалилась к выходу из коридора.

Через два дня после этого странного диалога произошло ещё одно событие — отца Насти отключили от всех удерживавших его в коме аппаратов и, накрыв простынёй, увезли на каталке в морг.

Настю в больнице он больше не видел.

4

Дом, милый дом.

Наконец-то появилась возможность побыть в одиночестве, в спокойной обстановке обдумать всё произошедшее за последние сорок дней. Именно столько пришлось провести Давыду в больничных палатах.

Мама, уставшая от переживаний и успокоенная возвращением сына, решила уехать на пару недель в санаторий, предусмотрительно посчитав, что Давыду захочется пожить какое-то время одному.

И ему было о чём подумать.

Во-первых, нужно было как-то научиться контролировать спонтанные погружения в чтение — и в целях элементарной безопасности, и в целях справедливого желания управлять этим процессом. А во-вторых — и это, может, даже важнее первого, — нужно было найти работу. Обещания врачей о восстановлении голосовых связок не оправдались. Дикция сделалась отвратительной — ни о каком чтении, в прямом смысле этого слова, не могло быть и речи. Может, пока рано было делать такие выводы, но интуиция подсказывала Давыду, что как прежде уже ничего не будет. Ещё месяц назад он сошёл бы с ума от такой догадки. Теперь же воспринимал это спокойно. Его судьба кардинально изменилась. Только не проявилось на горизонте понятной цели, ради которой можно было бы до конца уверовать в свою полноценность.

Теперь за внутренним чтением Давыд проводил по три-четыре часа в сутки. И днём и ночью. Тексты Скрижали делались всё длиннее, образуя связующие нити между разрозненными поначалу сюжетами. На вопрос «зачем я читаю?» скрижаль отвечала: Взывают миры. Скованы страхом люди. За пеленой укрыта свеча. Зовёт и плачет Её душа. Именно вот так, с заглавной буквы — «Её». Когда же он спросил «кто она?», скрижаль ответила одним словом: Песчинка. И Давыд не стал уточнять. Всякие цепочки вопросов рано или поздно заходили в тупик. Вложенные друг в друга ответы походили на матрёшку, внутри которой каждый раз оказывалась меньшая — до тех пор, пока не заканчивалось такой вот «песчинкой».

Но так или иначе всё строилось вокруг загадочной фигуры Насти. Именно её он видел этой «песчинкой», а себя самого — жемчужницей, внутри которой зрело и набухало. И чем больше накручивалось нитей, тем яснее Давыд понимал: Насте угрожает опасность. Никто иной, как она, скована страхом. Именно её душа плачет и призывает на помощь.

Образ едва знакомой девушки не исчезал из головы даже тогда, когда Давыд надолго возвращался в реальность. Это было странное чувство — влюблённость, медленно перетекающая в зависимость. Настя будто замещала собой всё его существо, стараясь подчинить волю одному единственному желанию: во что бы то ни стало он должен защитить её от надвигающейся беды. Несмотря на терпкое возбуждение, облечённое в романтические порывы, душу постоянно скребло какое-то непонятное чувство — ощущение потери себя и липкий страх оказаться всецело во власти чего-то чужого, холодного, потустороннего, хотя внешне и обёрнутого в домашний халатик.

В отличие от мамы, Лена не посчитала правильным оставить Давыда наедине со своими мыслями. Она-то понимала, что значила для него потеря — пусть даже и временная — необходимого для озвучек тембра. Да и это «прозрение» Давыда относительно умершей кошки слегка озадачило её, если не сказать напугало. Поначалу к её визитам Давыд отнёсся прохладно, но уже второе вторжение воспринял иначе. Теперь он ухватился за её общество как за спасительную соломинку. Сейчас ему было необходимо рядом что-то живое, настоящее, понятное и простое. И ещё нужно было хоть с кем-то поделиться своим тянущим в тёмную бездну даром — с кем-то, кто выслушает и не сочтёт его сумасшедшим.