Алексей Загуляев – Чтец (страница 1)
Алексей Загуляев
Чтец
1
— Стоп! — раздалось в наушниках у Давыда.
Это скомандовал Ломтев, наблюдавший за записью из контрольной.
— Что? — удивился Давыд. — Опять рассинхрон?
— А сам не видишь?
— Нет.
— Всё, ребятки, — уже спокойно продолжил Ломтев. — Давайте на сегодня закончим. Продолжим завтра.
По тон-комнате пронёсся коллективный вздох, похожий на шум прибоя. Леночка — голосом обезьянки, роль которой дублировала минуту назад, — воскликнула:
— Уря!
Павел, отвечавший за броненосца, молча нахмурился и неодобрительно посмотрел на Лену.
Давыд не знал, радоваться ему или огорчаться. С одной стороны, закончив работу на час раньше положенного, он мог прийти ещё до обеда домой и заняться озвучкой своего собственного проекта. Но с другой — в последнее время он стал чувствовать себя возле микрофона чересчур некомфортно. Что-то мешало в горле, отвлекало от картинки, с которой нужно было синхронизировать голос. Странная слабость во всём теле к вечеру переходила в ломоту и головные боли. Не успевал покупать анальгин. Это продолжалось уже месяц.
Сколько раз мама говорила ему: «Сходил бы ты, сынок, к лору». И он понимал, что надо. Но больницы и врачи вызывали в нём неприятные чувства, с самого детства, без особой на то причины.
Совсем другое дело, это ломтевское «стоп», звучавшее по пять-шесть раз за сеанс. От него по спине Давыда начинали ползать мурашки. И это он вполне мог себе объяснить. Казалось бы, обычная команда в работе дублёра. Но для Давыда Бакина в ней таилось нечто большее — нечто из прошлого, которое однажды перечеркнуло его мечту стать настоящим актёром.
Сколько ему тогда было? Наверное, семь лет. Во втором классе он репетировал роль Пьеро в школьном спектакле — и у него это отлично получалось. До тех пор, пока Славик Пухов не стянул с него штаны прямо посередине репетиции. Второгоднику Пухову, конечно, влетело от директрисы, но Доде, как называли Давыда одноклассники, легче не стало. Потому что в первом ряду актового зала сидела девочка, в которую он был влюблён, — Света Липина. В принципе, для одной её он и играл роль, вкладывая в печальный образ героя всю детскую душу. Он видел её восхищённый взгляд. Если уж не мог растопить её сердце своей неказистой внешностью, то уж перед талантом она не смогла бы рано или поздно устоять. Это он знал точно. И надо же было случиться такому облому.
Понятное дело, что после этого Света забыла о его существовании, а Додю стали называть не иначе как Додик — в самом унизительном смысле этого слова. Он возненавидел своё имя, несмотря на то, что в переводе с иврита оно означало «любимый». Кем любимый? Теперь уж точно не Светкой. А родительская любовь не в счёт.
Сколько слёз пролил бедный Давыд всю последующую четверть, до самых летних каникул. Сколько раз сгорал от стыда, вспоминая своё фиаско. Мечтая отомстить Пухову, записался в секцию бокса. Но когда почувствовал себя готовым к реваншу, Славика перевели в другую школу. Из бокса Давыд за ненадобностью ушёл. От отчаяния, продолжая себя наказывать, поступил в музыкальную школу на класс баяна. Тем не менее Додик снова превратился в Додю, а иногда даже в Давыда — драться он научился первоклассно. Но о театре забыл. Сцена теперь пугала. Да и Светка больше ни разу не посмотрела в его сторону так, как это бывало раньше. Тут даже бокс не помог — не поймёшь этих девчонок.
К счастью, у Давыда обнаружилась прекрасная дикция. В художественном чтении можно было вполне проявить свой актёрский дар, при этом физически оставаясь в тени от зрительских глаз. Давыд это очень хорошо понял и стал развивать новый навык — сначала участвуя в школьных радиоспектаклях, а после окончания школы устроившись работать диктором на местное городское телевидение. Слава богу, ломка голоса прошла как по маслу, насытив тенор Давыда нотками волшебного баритона. Со временем небольшие студии стали приглашать его на дубляж, а писатели доверяли озвучить свои тексты.
Вернувшись из армии, Давыд попробовал обжиться в Москве, попытал счастья на некоторых телевизионных каналах — но уже через год понял, что финансово не справится с конкуренцией, и вернулся в родные пенаты. Удовлетворился не всегда стабильными заработками, но всё же любимым делом, поменять которое на что-то другое не представлял возможным.
Давыду Семёновичу Бакину исполнилось тридцать четыре, а он так и не повзрослел — не заметил, как пролетело двенадцать лет после возвращения из Москвы. Не успел жениться, не успел приобрести никакой иной профессии, не обзавёлся близкими друзьями, продолжая жить с мамой, на плечи которой легли все заботы о его быте. Впрочем, мама была не против. Оставшись вдовой десять лет назад, она не мыслила своей жизни без сына, понимая, что и тот, случись с ней что, совсем потеряется в этом бесчувственном мире — без нормальной профессии, без опыта в бытовых мелочах, без любящей и любимой женщины.
Давыд снова вытащил на поверхность потайное значение своего имени и теперь им гордился — не самонадеянно, не с пошлым самолюбованием, а как-то тихо, по-домашнему, словно хранил в кармане тёплый камешек. «Любимый». Пускай не всеми, пускай не всегда — но ведь где-то в самой сердцевине языка, в древних звуках, кто-то уже заранее решил, что он будет любим. Это успокаивало.
— Давыд, — вывел его из задумчивости голос Лены. — Эй там, на судне, есть кто живой?
— Что? — встрепенулся он.
— Как насчёт посидеть втроём в «Пастушке́»? Ты какой-то совсем потерянный в последнее время.
— Не очень сейчас удобно, — ответил Давыд.
— А что так? Паша, — обратилась Лена уже к «броненосцу», — поддержи.
— Да почему нет… — не задумываясь ответил тот. — Вариант годный.
— Вот видишь. Давай, Семёныч. Выше нос. Поднять паруса́!
Но чем сильнее его подбадривали, тем больше возрастало в нём внутреннее сопротивление. Да и то, как смотрела на него Лена, напомнило ему Свету Липину в то время, когда он ещё блистал на сцене. «И что она во мне нашла?» — думал Давыд и не мог ответить на свой вопрос. Может быть, боялся разочаровать — оказаться при более тесном знакомстве совсем не тем, за кого принимала его Лена. Он давно уже отвык от компаний, а на праздниках, где иногда приходилось бывать, никто от него ничего особенного не ждал, так что там можно было затеряться и просто наблюдать за весельем. Да и запись аудиокниги он тоже отложить не мог — уже настроился и думал только о ней.
— Извините, — сказал наконец он, — но сегодня без меня. Дела́. Только без обид, лады́?
Лена разочарованно вздохнула, пожала плечами и опустила глаза, ничего не ответив. «Броненосец» Павел только протёр очки и чихнул.
— Твоя правда, — сказал он. — Кого подвезти? Я сегодня на своей. В принципе, пить тоже нельзя.
***
Есть люди, которые живут немного поодаль от обыденной жизни — не потому что им всё равно, а потому что они заняты чем-то внутренним, чем-то, чего не видно снаружи, но чего никак нельзя оставить на произвол. Давыд был именно таким. Мог пропустить автобус, потому что в этот момент мысленно разбирал монолог Гамлета. Мог забыть поесть, потому что крутил в голове интонацию одной-единственной фразы. Приятели у него были, — немного и не очень близкие — и все они давно привыкли: разговаривая с Давыдом, никогда нельзя быть уверенным, что он здесь целиком. Какая-то часть его всегда оставалась там, внутри него, в звуке или в не очевидной для внешней ситуации мысли.
Голос был его сценой, его костюмом, его светом рамп. Когда он говорил «добрый вечер, в эфире…», у диспетчеров на телевизионной станции непроизвольно выпрямлялись спины. Баритон его, с лёгкой хрипотцой по краям — как хороший чай с дымком. Откуда в этом невысоком, слегка сутулом человеке в вытянутом свитере брался такой звук — никто толком объяснить не мог. Люди, слышавшие его впервые, умолкали на полуслове и переглядывались.
Это был его способ существовать. Не видимым, а слышимым. Не телом, а звуком.
Снаружи догорали последние дни мая. Давыд их не замечал.
2
Самочувствие Давыда с каждым днём ухудшалось. С большим трудом закончив в студии озвучку мультфильма, он взял паузу в работе и решил наконец обследоваться в областной больнице. Что-то инородное всё сильнее мешало в горле, голос совсем охрип, сделав почти невозможным самое элементарное чтение.
Обследование показало плачевные результаты — полипы в области голосовых связок. Необходимо было оперативное вмешательство, а это означало, что пауза в любимой работе может затянуться недопустимо долго. Но другого выхода не было, и Давыду пришлось лечь на операционный стол.
Однако события стали разворачиваться по непредсказуемому сценарию. С одной стороны, случившееся уже перед самой операцией вывернуло жизнь Бакина наизнанку, но с другой — он выжил только благодаря тому, что находился в критический момент уже в стенах больницы. Наверное, врачи провели недостаточную диагностику и не заметили аневризмы сонной артерии перед тем, как назначить операцию. Но в итоге они же и проявили чудеса своего искусства, сумев вовремя устранить последствия разрыва артерии. Помедли они на минуту дольше — и Давыду уже несли бы на могилу цветы.