Алексей Заборовский – Кубан и Матис (страница 5)

– Мы всегда падали вместе. И всегда поднимались. На этот раз мы поднимемся, чтобы у нашего сына и его «брата» было будущее.

Они стояли друг напротив друга – два древних воина, два хранителя самой опасной тайны, два родителя, готовых на всё ради своих детей. В этом молчаливом согласии – вся глубина их любви и вся тяжесть риска, на который они пошли добровольно.

***

Перед отъездом мать Кубана, Элис, была необычайно тиха. Она не смотрела на Тениса с подозрением, но ее обычная, отстраненная строгость сменилась натянутой, почти хрупкой сдержанностью. Она гладила волосы Кубана, поправляла складки на его плаще, и ее пальцы чуть заметно дрожали.

Когда она осталась наедине с Морвеном в соседней комнате, Матис, пробираясь ночью на кухню к «воде», подслушал обрывки их разговора.

–…всех нас в небытие, Морвен, – голос Элис был тихим и надтреснутым, полным несвойственной ей уязвимости. – Ради чего? Ради чужого дитя?

– Мы снова это обсуждаем? Это ради нашего, – последовал твердый, но усталый ответ Морвена. – Чтобы он не научился равнодушию. Чтобы он помнил, что даже в вечной тьме есть место милосердию. Или ты предпочла бы видеть его доносчиком?

В ответ послышались лишь тихие, сдавленные всхлипы. На следующее утро Элис уехала, не оглядываясь. Но в воздухе остался витать ее немой вопрос и тяжелая, как свинец, тревога за семью, которую она оставляла на краю пропасти. И мальчики наконец осознали всю грандиозность жертвы, на которую пошел Морвен, и ту страшную цену, которую могла заплатить их семья за его решение.

День был спокойным и в меру веселым. Но когда сумерки их мира сгустились до состояния черного бархата, и они остались вдвоем в своей комнате-гнезде, маленький Кубан не выдержал.

Он сидел, обхватив колени, и его обычно мягкое сияние мерцало, как огонек на ветру. Матис – теперь Тенис – видел, как дрожат его тонкие плечи.

– Мама… папа… – прошептал Кубан, уткнувшись лбом в колени. Его голосок, обычно полный любопытства, сейчас был тонким, точно ледяная игла. – Я хочу, чтобы всё было как раньше.

Матис медленно подобрался к нему. Его собственное сердце, запечатанное и приглушенное, сжалось от жалости.

– Раньше? – тихо переспросил он.

– Раньше – Кубан поднял голову, и по его бледным щекам текли серебристые, светящиеся слезы. Они не были похожи на человеческие; они испарялись, не долетев до подбородка, оставляя на коже лишь легкое мерцание. – Раньше не было секретов. Раньше я не боялся, что папу заберут владыки за то, что он… что он скрывал тебя. Раньше мама смотрела на меня, а не сквозь меня.

Он всхлипнул, и это был самый одинокий звук, который Матис когда-либо слышал.

– А теперь… теперь ты мой брат, но я должен лгать. Я должен помнить, что ты не отсюда. Я должен следить, чтобы ты не улыбнулся слишком широко, не засмеялся слишком громко… Я боюсь, Матис. Мне страшно. Я хочу домой. К той маме, что пахла тишиной, и к тому папе, чей голос был спокоен.

Он замолчал, снова спрятав лицо. В его словах не было упрека. Только чистая, детская тоска по утраченному покою, по миру, который был прост и понятен, пока в нем не появился теплый, пахнущий солнцем мальчик.

Матис обнял его. Его объятия были уже не такими теплыми, но в них оставалась вся нежность, на которую он был способен. Кубан прижался к нему, словно к единственной опоре в рушащемся мире.

– Прости, – прошептал Матис. – Я не хотел…

– Я знаю, – прервал его Кубан, всхлипывая. – И я не хочу, чтобы ты уходил. Но я хочу, чтобы всё было хорошо. И так… так не бывает здесь. Ни для кого.

Они сидели в полной тишине, двое потерянных мальчиков в мире, который был домом для одного и тюрьмой для другого. И Матис впервые ясно осознал, что его спасение стало тяжелой ценой для единственного существа в этом безрадостном месте, которое подарило ему дружбу.

Акт

II

. Школа.

Всё в мире Тени казалось Матису огромным, тихим и подавляющим. Но ничто не готовило его к Некрудиуму.

Здание будто выросло из самой тьмы, гигантское сплетение черных, отполированных до блеска корней, уходящих шпилями в бледное небо. Оно не отражало свет, а поглощало его, являя собой дыру в реальности, ощетинившуюся острыми, неестественными углами. От него веяло таким древним холодом, что Матису показалось, будто лёд прорастает у него внутри.

Они с Кубаном стояли перед аркой-входом, больше похожей на разверстую пасть исполинского зверя. Вместо дверей в проёме колыхались струящиеся тени, и сквозь них доносился приглушённый гул – не радостный гомон детских голосов, а ровный, монотонный шёпот, словно здесь постоянно читали заупокойные молитвы на забытом языке.

– Не бойся, – тихо прошептал Кубан, заметив, как Матис невольно отступил на шаг. – Просто иди за мной. И не смотри никому в глаза.

Они шагнули внутрь. И Матиса охватило ощущение, будто его погрузили на дно ледяного океана. Давление. Абсолютная тишина, обрушившаяся после перехода через вход, оказалась оглушительной. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим остывшим пеплом и старым пергаментом.

Матис шёл по бесконечно длинному коридору. Стены были живыми – они медленно пульсировали, и в их чёрной глади плавали бледные, словно светящийся планктон, лица. Это были не портреты. Это были призрачные лики ушедших Смертей, вмурованные в саму структуру школы как напоминание о долге и конечности всего сущего. Их пустые глазницы провожали Матиса, и ему казалось, что они видят сквозь печать Морвена прямо в его душу.

Мимо них бесшумно скользили ученики. Дети—тени в одинаковых серых плащах. Их бледные лица были бесстрастны, а светящиеся глаза смотрели прямо перед собой, не выражая ни любопытства, ни радости, ни скуки. Они были похожи на идеально отлаженные механизмы. Их шёпот, долетавший из классов, был лишён всяких интонаций – ровный, безжизненный бубнешь.

Один из старшеклассников, высоченный и тощий, с серпом на поясе, вдруг остановился и медленно повернул голову в сторону Матиса. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по новому мальчику с ног до головы. Матис почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Он тут же опустил глаза, как учил Морвен, сжавшись внутри. Смерть будто понюхал воздух, секунду постоял и поплыл дальше.

В тот момент Матису показалось: это не школа. Это казарма. Фабрика по производству безликих служителей небытия. И он, единственная живая, тёплая, пульсирующая страхом и тоской душа, был здесь чужеродным телом, гремучей змеёй, которую принесли в коробке и пытались выдать за камень. Одна ошибка, один неверный вздох – и эта идеальная, безмолвная машина заметёт его, не оставив и пылинки.

Он посмотрел на Кубана, который шёл рядом, абсолютно спокойный, в своей стихии. И в этот момент Матис не просто испугался за себя. Он испугался, что его друг навсегда останется частью этой леденящей душу системы.

Кубан стоял перед дверью в кабинет директора Некрудиума, сжимая в холодных пальцах свиток с суровой печатью Морвена. Его собственное сияние было приглушено, почти погашено трепетом. Дверь была вырезана из черного обсидиана и казалась неподъемной. Он постучал. Глухой звук безнадежно утонул в массивной плите.

– Войди, – раздался голос. Звук был не громким, но пронизывающим, словно исходил из самой толщи стен.

Дверь бесшумно отъехала в сторону. Кабинет был огромным, круглым и абсолютно пустым. В центре, на возвышении, сидела директор. Ее звали Ночелис, и она была живым воплощением тишины. Ее длинные, почти белые волосы струились по плечам, словно струйки дыма, а лицо, прекрасное и бесстрастное, было обрамлено темным, струящимся веществом, похожим на застывшую ночь. Ее глаза, цвета тусклого серебра, были лишены зрачков и смотрели сквозь все и вся.

– Дитя Морвена, – произнесла она. Ее губы не двигались, слова рождались прямо в воздухе. – Что привело тебя ко мне?

Кубан протянул свиток. Он сам поднялся по воздуху и развернулся перед Ночелис. Ее взгляд, тяжелый и невесомый одновременно, скользнул по тексту. Ни одна мышца на ее лице не дрогнула.

– Так, – прозвучало в тишине. – Воля Морвена – закон. Хотя и неожиданно. – Ее беззразличный взгляд упал на Кубана, и ему показалось, что она видит не его, а отголоски тех решений, что привели его отца к этому шагу. – Твоя семья испытывает судьбу, мальчик. Но мы не станем оспаривать выбор столь уважаемого Смерти.

Она негромко, почти мысленно, позвала кого-то. Через мгновение в кабинете появилась их классная наставница – Смерть по имени Лемур. Она была худой и угловатой, с озабоченным выражением лица и глазами-щелочками, в которых тлела искорка вечного недовольства.

– Лемур, – голос Ночелис был ровным. – Это Тенис. Сын Морвена из Дальних Анклавов. Отныне он будет учиться в твоей группе. Семья Морвена известна своей преданностью долгу и безупречной репутацией. Я не сомневаюсь, что его второй сын продолжит эту традицию. Окажи ему всяческое содействие.

В словах директора не было ни тепла, ни привета. Была констатация факта и скрытая угроза. Лемур, услышав имя Морвена, выпрямилась, а ее недовольное выражение сменилось на подобострастно-строгое.

– Безусловно, директор Ночелис. Все будет сделано.

Войдя в класс, Лемур звучно щелкнула длинным ногтем по каменной стене, призывая к вниманию. Тридцать пар светящихся глаз устремились на нее.