Алексей Заборовский – Кубан и Матис (страница 4)

Матис видел, как лицо Морвена искажалось от напряжения. Древний Смерть не просто направлял силу – он пропускал ее через себя. Его собственная сущность, казалось, истощалась, тускнел свет в его глазах-углях, а могучая стать вдруг сгорбилась под невыносимой тяжестью. Наложить печать жизни – просто. Но скрыть жизнь, запереть ее в оболочку смерти – это шло против самой природы вещей, и цена была соответствующей.

Ритуал длился вечность. Когда Морвен наконец убрал руки, он пошатнулся и едва не упал, схватившись за стену. Его дыхание стало тяжелым и хрипящим.

Матис лежал, не в силах пошевелиться. Он был цел, но ощущал себя пустым. Он больше не чувствовал привычного тепла в груди. Дыхание стало тихим и ровным, почти незаметным. Он поднял руку – кожа была бледной, почти прозрачной, как у Кубана. Внутри все еще тлела искра его «я», но теперь она была скована, заточена под толстым слоем инея, не в силах согреть даже его самого.

Кубан, дрожа, подошел ближе. Его светящиеся глаза с ужасом и жалостью скользнули по изможденному отцу, а затем по Матису.

– Тенис? – тихо позвал он, используя новое имя.

Матис медленно кивнул. Голова была тяжелой, мысли – ватными. Он попытался улыбнуться, чтобы успокоить друга, но даже это простое движение потребовало невероятных усилий.

Морвен, все еще опираясь на стену, смотрел на мальчика. В потухшем взгляде Смерти читалась не просто усталость, а нечто большее – тяжелая цена, которую он только что заплатил.

– Готовься, Тенис, – прохрипел он. – Теперь ты один из нас. И твой путь домой лежит через конец многих дорог.

***

Прошло несколько часов с ритуала «преображения». Матис – теперь Тенис – сидел в комнате Кубана, но ощущал себя не жильцом, а экспонатом в музее собственной прежней жизни.

Раньше его разум был шумным местом: внутренний монолог, напевание песенок, всплески эмоций. Теперь внутри была гробовая тишина. Мысли текли медленно, ясно, без эмоционального эха. Он мог думать о матери, и это было просто фактом, как запись в учебнике. Боль не приходила. Она была заперта где-то глубоко, под Печатью. Его новая кожа почти ничего не чувствовала. Ткань плаща была просто концепцией «покрытия». Прикосновение Кубана он ощущал не как тепло, а как легкое давление и слабый энергетический след. Он поймал себя на том, что постоянно трёт пальцами шероховатую стену, пытаясь вызвать хоть какое-то привычное ощущение, но это было бесполезно. Теперь он буквально чувствовал вкус эссенции в воздухе. Блеклые воспоминания умерших витали вокруг, и он мог отличить горьковатый привкус старой печали от металлического отзвука внезапного страха. Это было странно и отталкивающе. Он не мог управлять кожей по-настоящему, но он её чувствовал. Когда он стоял у стены, он ощущал свою тень не как отсутствие света позади, а как холодное, вязкое продолжение своей спины. Это вызывало лёгкое головокружение.

Кубан наблюдал за ним с болезненной сосредоточенностью. Он видел, как его друг замирает на долгие минуты, уставившись в стену. Видел, как его пальцы бессмысленно теребят ткань, когда Матис снова сидел, уставившись в мерцающий камень, Кубан не выдержал. Он подсел близко, но некасаясь его.

– Матис… – он всё ещё называл его старым именем в уединении. – Говори со мной. Пожалуйста. Что… что ты чувствуешь?

Матис медленно повернул к нему голову. Его новое лицо было пустым, но в глубине глаз, которые теперь казались просто тёмными впадинами, горела бездонная мука. Он попытался говорить. Раньше слова вылетали легко. Теперь ему приходилось продавливать их сквозь онемение новых голосовых связок и внутреннюю пустоту. Голос прозвучал тихо, ровно и чуждо ему самому.

– Я не чувствую, Кубан, или чувствую всё иначе. Он поднял руку и посмотрел на неё. – Я помню, какой была трава. Её запах. Её текстура под пальцами. Я помню это в голове. Но когда я пытаюсь вызвать это чувство… ничего. Как будто читаю описание в книге. Не свою память.

Кубан слушал, и его собственное, живое для этого мира, сияние тускнело от сострадания.

– А боль? Ты… ты там внутри… там же всё ещё…

– Боль есть, – прервал его Матис, и его ровный голос дрогнул, дав сбой. – Но она… далеко. Как если бы тебя били в соседней комнате, а ты только слышишь глухие удары. Я знаю, что мне должно быть больно от тоски.

Он замолчал, собираясь с силами.

– Это мы. Это из-за нас ты стал таким.

– Нет! – это слово вырвалось у Матиса с неожиданной резкостью, и он даже сам удивился этому всплеску. – Ты спас меня. Ты дал мне шанс. Это… это просто цена. Новая форма жизни. Просто к ней нужно… привыкнуть.

Но в его ровном, лишённом интонаций голосе звучала такая бездна отчаяния, что Кубан не поверил этим словам утешения. Он понял главное: его друг не просто изменился снаружи. Его изолировали от самого себя. И самая страшная битва Матиса начиналась теперь не с миром Смертей, а с собственной, запертой наглухо душой. Они сидели в тишине, которую один не мог нарушить, а другой – заполнить, связанные виной, долгом и ужасом перед той жертвой, что была принесена ради их дружбы.

Но какой был выбор?

***

Легенда была готова. Тенис. Брат из Дальних Анклавов, где тени спят вечным сном и не ступает свет. Через день его представили матери Кубана, Элис – высокой, строгой женщине с глазами из жидкого серебра, в которых не читалось ни мысли, ни эмоции. Она молча кивнула, приняв волю Морвена, и это было страшнее любых расспросов.

Следующая неделя в доме Морвена прошла под знаком суровой дисциплины и тягостного ожидания. Воздух был не приятным от невысказанных опасений.

Морвен не тратил времени на утешения. Он усадил мальчиков в главном зале и, стоя перед ними подобно грозной статуе, изрек новые законы их существования.

– Отныне ты – Тенис, – его голос не допускал возражений, когда он смотрел на Матиса. – Мой кровный сын из Дальних Анклавов. Ты забыл родное наречие, потому молчишь. Ты не смотришь на других смертей прямо – твой взгляд должен быть опущен. Ты не чувствуешь эссенцию живого – ты знаешь только вкус праха.

Он заставлял Матиса часами отрабатывать бесшумную, скользящую походку обитателей Тени, лишенную человеческой стремительности. Ругал его за слишком громкое дыхание, за слишком живую мимику.

– Сожми свою природу в кулак, – рычал он, когда Матис по привычке слишком широко улыбался шутке Кубана. – Твоя улыбка – это вспышка молнии в нашей ночи её увидят.

Когда ошибался Кубан, называя Матиса его настоящим именем, Морвен не кричал. Он замолкал. И эта тишина была страшнее любого крика. Отец смотрел на сына тяжелым, испепеляющим взглядом, полным разочарования.

– Одна ошибка, дитя мое, – говорил он ледяным тоном. – Всего одна. И владыки теней придут не только за ним. Они придут за нами всеми. За тобой. Понял ли ты наконец цену твоей дружбы?

Кубан побледнел и кивнул, сжимая руки в кулаки, клянясь себе впредь быть идеальным.

Однажды вечером Морвен, выглядевший особенно уставшим, объяснил им реальное положение вещей.

– Вам не понять, в какой опасности мы все сейчас, – его голос был глухим. Морвин смотрел не на них, а в стену, словно видел сквозь нее надвигающуюся угрозу. – Печать – не щит. Это плащ, наброшенный на костер. Рано или поздно дым выдаст тебя. А за укрывательство чужеродной жизни… – Он не договорил, но мальчики поняли. За это могла последовать не просто смерть, а полное стирание.

– Вам повезло лишь в одном, – продолжил Морвен. – Скоро мама уезжает на инвентаризацию душ в дальний мир. Надолго. Она не справилась бы с этим обманом. Ее молчаливое знание было бы маяком для тех, кто ищет.

***

Вечером Элис заканчивала складывать свои свитки в дорожный ларец перед отъездом на инвентаризацию душ.

– Ты уверен, что справишься с ними один? Кубан он стал смелее. А новый… Тенис – она чуть запнулясь…Он всё ещё неуклюж.

– Они справятся. А я буду присматривать.

– Присматривать. – Она сделала шаг к нему – Морвен. Мы живём в мире, где за пылинку, упавшую не на своё место, стирают в прах. А ты… ты принёс в наш дом солнце. Ты впустил в нашу жизнь живой, трепещущий огонь, который видно из самых далёких уголков Тени.

– Я знаю.

– Ты знаешь? Ты знаешь, что Владыки не простят этого? Что если Ноктус или кто-то другой… Они уничтожат не только его. Они уничтожат Кубана за соучастие. Они уничтожат тебя за предательство. А меня – её голос дрогнул меня – за то, что знала и молчала. Они сотрут нашу семью, наш дом, всё, что мы строили веками.

– Я смотрю на него, Элис. И я вижу не угрозу. Я вижу то, что мы забыли. Я вижу смех, который не стихает. Я вижу преданность, которая сильнее страха. Я вижу, как наш сын, наш правильный, идеальный солдат, учится чувствовать. По-настоящему. Я шёл по вечности, исполняя долг. Я видел концы, но не видел начал. Я забыл, ради чего всё это. Он этот мальчик, он напомнил мне, и ради этого я готов пойти на любой риск. Даже если этот риск – мы.

– Я видела, как он смотрит на Кубана. Как брат. Я видела, как Кубан светится рядом с ним. Так ярко… Так… по-живому…. Тогда слушай меня, Морвен. Ты должен быть тенью в тени. Безупречным. Никаких ошибок. Никаких намёков. Пока я буду далеко… я буду отводить от вас взгляды. Я сделаю так, чтобы моё отсутствие было щитом. Но если падёт этот дом… мы падём вместе.