Алексей Заборовский – Кубан и Матис (страница 3)

– Кубан… а какой он, твой отец?

Кубан, который как раз погружался в свой теневой кокон, замер. Его лицо повернулась к Матису. Тишина затянулась, став густой и весомой.

– Он как закон тяготения между мирами, – наконец прозвучал его голос, ровный и без интонаций. – Невидимый. Неоспоримый. Он не притягивает – он просто есть, и все вокруг вынуждены подчиняться этой силе, выстраивать по ней свои орбиты.

Он сделал паузу, словно выбирая слова.

– Отец не бывает «добрым» или «злым». Это все равно ,что спрашивать, добрая или злая буря. Буря просто происходит. Она может разрушить корабль или прибить его к желанной гавани. Все зависит от того, где ты оказался».

Кубан повернулся к стене, его силуэт начал растворяться в тенях.

– И угадай, – его голос прозвучал уже почти призрачно, – в чьих руках находится карта этих гаваней и бурь?

С этими словами он полностью слился с темнотой, оставив Матиса в одиночестве с новыми, еще более сложными вопросами. Ответ не прояснил ничего – он лишь окутал фигуру Морвена еще более плотной завесой тайны.

Пятый и шестой дни они провели, играя. Они играли в прятки среди голосящих корней дома, и Матис учился двигаться абсолютно бесшумно, как тень. Они соревновались, кто создаст из теней более смешное существо. У Кубана получались идеальные, но скучные тенегрызы, а у Матиса – криволапые зайцы с крыльями, от которых Кубан хохотал до слёз.

Последний день выдался тихим. Они сидели в комнате Кубана, и оба понимали, что завтра всё может закончиться. Приедет Морвен, закончатся каникулы.

– Жаль, что это заканчивается, – тихо сказал Кубан.

– Но это были лучшие каникулы в моей жизни, – честно ответил Матис. И это была правда. Несмотря на страх, тоску по дому и серость окружающего мира, эти семь дней дружбы стали для него самым ярким приключением.

Они сидели молча, плечом к плечу, слушая тишину, которая теперь была уютной. И в этой тишине рождалась их настоящая, нерушимая связь – связь, ради которой Кубан был готов на всё, а Матис понял, что даже в мире смерти можно найти друга. Но это было только начало.

Хоть Матис научился двигаться бесшумно, как тень, и прятаться в потайной нише за секунду до того, как дверь скрипом возвещала о возвращении Кубана. Но однажды этот скрип раздался слишком внезапно.

Они с Кубаном сидели на полу, и Матис, увлекшись, жестами показывал, как запускает воздушного змея. Яркий жест, взмах рук – и он не услышал приближающихся шагов. Дверь отъехала, и в проеме возникла высокая, исполинская фигура, заливая комнату леденящим присутствием.

Это был Морвен. Его длинный плащ был цвета ночного неба без единой звезды, а лицо – высечено из древнего камня, хранившего молчание веков. Его глаза, две узкие щели, тлели тусклым красноватым светом, как угли, готовые погаснуть.

Воздух застыл. Кубан вскочил, раскинув руки перед Матисом, словно пытаясь закрыть его своим маленьким телом.

– Отец! Нет! Это мой друг! Он не сделал ничего плохого!

Морвен не двигался. Его взгляд, тяжелый и безжалостный, как гиря, обрушился на Матиса, скользнул по его испуганному лицу, по живым, полным ужаса глазам, по грубой ткани его джинсов, так непохожей на струящиеся тени их одеяний.

Комната наполнилась гнетущим молчанием. Матис замер, чувствуя, как ледяная волна страха сковывает его. Он видел, как пальцы Морвена медленно сжались в кулак.

И тогда Морвен медленно, почти бесшумно, шагнул вперед. Он не обратил внимания на Кубана, просто отстранил его легким движением руки. Он приблизился к Матису и опустился перед ним на одно колено. Так близко, что Матис мог разглядеть каждую трещинку на его каменном лице, почувствовать запах старой пыли и вечного холода, что исходил от него.

– Живой, – произнес Морвен, и его голос был похож на далекий камнепад, на скрежет тектонических плит. – Душа, что забрела туда, где для нее нет места.

Он пристально смотрел в глаза Матису, и в его тлеющем взоре что-то дрогнуло. Он не видел нарушителя. Он видел мальчика. И в этом мальчике, в его влажных от слез глазах, он увидел отражение того, что сам наблюдал тысячелетия – яркие вспышки жизни, ее хрупкую, отчаянную красоту.

Морвен медленно поднял руку. Матис зажмурился, ожидая удара, исчезновения, конца.

Но пальцы Морвена лишь коснулись его лба. Прикосновение было ледяным, будто к нему приложили кусок вечного льда. По телу Матиса пробежала судорога.

– Они почуют тебя, – тихо сказал Морвен, и в его голосе вдруг послышалась не злоба, а усталая тяжесть. – Древней Смерти. Твоя жизнь кричит в этой тишине. Как кричала она когда-то в других.

– Он отвел руку. – Ты принес сюда боль, мальчик. Боль воспоминаний.

Он выпрямился, его тень снова накрыла их обоих, казалось, поглощая весь скудный свет в комнате.

– Печать, – изрек Морвен. – Только она скроет тебя. Но это не спасение. Это иная клетка. Она сожмет твою жизнь в кулак, и путь назад для тебя останется только один – …… Понял меня, дитя солнца? Выбора у тебя нет.

Кубан смотрел на отца с немым вопросом, смешанным с надеждой. Матис, все еще дрожа, смог лишь кивнуть. Это был страх, но это был и шанс.

Морвен повернулся к выходу, бросив на прощание:

– Он будет есть с нами. Он будет спать здесь. А когда придет время, он будет учиться. Готовься, живой. Мое решение принесет тебе не меньше боли, чем твое появление сдесь. И, выйдя, он оставил двух мальчиков в комнате, где теперь витала не только дружба, но и тяжелая дымка грядущих испытаний.

Тяжелые шаги Морвена затихли в глубине дома, оставив в комнате мальчиков гробовую тишину. Они сидели, не двигаясь, все еще ощущая на себе леденящий вес его присутствия. Воздух, казалось, все еще вибрировал от невысказанной угрозы.

Первый пошевелился Кубан. Его светящиеся глаза, полные слез еще минуту назад, медленно поднялись на Матиса. В них не было ни страха, ни ужаса. Только медленное, растущее как рассвет, изумление.

– Он… – прошептал Кубан, и его голос сорвался. – Он не отдал тебя Владыкам.

Матис, все еще прижавшийся спиной к стене, пытался осмыслить произошедшее. Вместо казни – странный, тягостный разговор. Вместо изгнания – непостижимое предложение.

– Он… он сказал «Печать», – выдохнул Матис, словно проверяя, не показалось ли ему. – Он хочет помочь. Спрятать меня?

Тогда это осознание накрыло их волной. Давление, сковывавшее их груди все эти дни, лопнуло. Кубан резко вскочил на ноги, его бледное личико исказила судорожная гримаса – попытка сдержать смех, рыдания и облегчение одновременно. Он не сдержал – тихий, счастливый смех вырвался из его глотки, непривычный и звонкий в безмолвном доме.

– Он поможет! – уже громко, с восторгом, выкрикнул он и схватил Матиса за руки, пытаясь растормошить его.

– Ты слышал? Он поможет!

Матис пошел за ним. Ледяной ком страха в его груди растаял, высвобождая дикую, ликующую радость. Он рассмеялся в ответ – громко, по-земному, не боясь уже никого. Матис позволил Кубану стащить себя с пола, и они, спотыкаясь, закружились посреди комнаты, два мальчика, празднующие невероятное помилование.

– Я же говорил! Я знал! – повторял Кубан, его сияние стало таким ярким, что озарило каждый уголок их убежища. – Я знал, что он поймет!

– Но обряд… – Матис остановился, его смех стих. Воспоминание о ледяном прикосновении Морвена и его словах о боли вернули его к реальности. – Он сказал, будет больно.

Кубан тут же стал серьезным. Он все еще держал его за руки, и его хватка стала тверже.

– Неважно, – сказал он с непоколебимой верой. – Это же путь домой. Настоящий путь! Мы сделаем это. Я буду с тобой. Всегда.

И в его сияющих глазах Матис увидел не просто дружбу. Он увидел клятву. И этой клятвы было достаточно, чтобы даже страх перед грядущей болью казался ничтожным. Потому что теперь у него был не просто укрыватель. У него был союзник.

***

Морвен провел их в самую глубь жилища, подвал – в круглую комнату без мебели, где стены были покрыты причудливой резьбой, изображавшей увядающие цветы и замкнутые круги. Воздух здесь был неподвижным и густым, словно его не тревожили веками.

– Ложись, – коротко приказал отец Кубана, указав на центр комнаты, где на полу был вырезан самый большой круг.

Матис послушно лег. Камень под спиной был ледяным. Кубан стоял у входа, бледный и напуганный, сжимая в руках свой светящийся камень так, что костяшки побелели.

Морвен встал у головы Матиса. Он не произносил заклинаний, не жег благовоний. Он просто вскинул руки, и тени комнаты ожили. Они стали стекаться к его пальцам, как железные опилки к магниту, густея и превращаясь в вороную, тягучую субстанцию. От нее исходил холод, от которого застывал воздух в легких.

– Это будет больно, – предупредил Морвен, его голос прозвучал отчужденно и далеко. – Твоя жизнь будет сопротивляться. Но ты должен сдаться. Иначе она тебя разорвет.

Прежде чем Матис успел что-то сказать, пальцы Морвена опустились ему на грудь.

Это не было похоже ни на что, что он знал. Это не был удар или ожог. Это было ощущение, будто из него вырывают самую сердцевину, его тепло, его дыхание, саму его жизнь, началась боль, резкая, колючая. Ледяные щупальца теней впивались в него, проникая в каждую клеточку, вытесняя жизнь и заполняя пустоту безмолвным холодом вечности. Он хотел закричать, но не мог – горло сжимали ледяные тиски. Перед глазами поплыли черные пятна, в ушах зазвенело. Матис чувствовал, как бьется его сердце – бешено, отчаянно, словно птица в клетке, а потом его ритм начал замедляться, затухать, подчиняясь мертвящему ритму этого мира.