Алексей Заборовский – Кубан и Матис (страница 2)

И тут же его ум наполнился образами. Он увидел незнакомого старика, который в детстве запускал змея под радугой. Почувствовал восторг женщины, впервые целующей своего новорожденного ребенка. Услышал безудержный смех компании друзей вокруг костра. Это были обрывки чужых, но таких живых и ярких жизней, согревающие душу изнутри. Это было потрясающе.

Матис опустил шар, и его глаза встретились с сияющим взглядом Кубана.

– Нравится? – тихо спросил маленький смерть.

– Да, – прошептал Матис, и на его губах впервые за этот бесконечный день появилось подобие улыбки. – Спасибо.

– Расскажешь мне про солнце? – попросил Кубан, усаживаясь рядом с ним в нише. – И про мячик? Я слышал, как ты говорил о нем, когда прятался. А еще ты теплый. Даже когда не двигаешься. Это из-за солнца в твоем мире?

– Наверное. Там всегда тепло. Ну, почти всегда.

– А там у тебя есть свой угол? Как здесь?

Матис улыбнулся, в его глазах появилась легкая тоска.

– У меня есть своя комната. С кроватью, столом и плакатом с гоночной машиной над ним.

– «Кровать»? «Плакат»? Что это?

Матис громко засмеялся. Кровать— это на чем спят. Она мягкая и теплая. А плакат – это такая большая цветная картина. Я ее очень люблю.

Кубан смотрел на него, словно Матис только, что описал магию из древних свитков.

– А они есть? Твои родители?

– Да…Мама… она пахнет булочками с корицей и всегда смеется. Даже когда я разливаю сок на новый ковер. А папа… папа обещал научить меня кататься на двухколесном велосипеде. В эти выходные. Как раз перед тем, как я…

Матис не смог закончить. Он просто сел, сжался. Слезы снова подступили, горячие и предательские.

– Они…они громкие? Твои родители?

– Да…Иногда. Когда папа смотрит футбол, он кричит на телевизор. А мама поет, когда готовит ужин. Иногда мы все вместе смеемся так громко, что соседи стучат в дверь.

– Странно. Но это звучит красиво. Этот шум.

– Я…я думаю, они сейчас плачут из-за меня. Они не знают, где я.

Матис замолчал, и по его щеке снова скатилась одинокая слеза. Она упала на серый мох и на мгновение оставила темное, живое пятно, прежде чем впитаться.

– Не плачь. Ты теперь мой секрет. Самый лучший. И я помогу тебе. Мы что-нибудь придумаем. Обещаю.

Матис смотрел на него, на это странное, светящееся существо, которое вместо того, чтобы бояться или гнать его, предлагает помощь. И впервые за все время, проведенное в этом сером мире, в его сердце, рядом с тоской, теплится крошечный, слабый огонек надежды.

Маленький смерть сидел, подперев светящееся личико ладонями, и смотрел на гостя все больше с безграничным любопытством.

– А… а какое оно? Твоё солнце? Я знаю, что оно тёплое и яркое. Но какое оно?

Лицо Матиса озарила слабая, но настоящая улыбка. Он обхватил колени руками, словно пытаясь сохранить внутри себя крупицу того далекого тепла.

– Оно… оно как твой камень. Только огромное-огромное. И такое яркое, что на него нельзя смотреть – глаза болят. Оно жёлтое. Иногда, вечером, оно становится оранжевым или красным, и всё небо окрашивается в такие цвета… будто кто-то разлил краску.

Светящиеся глаза его слушателя расширились от изумления, их внутренний свет на мгновение померк перед величием этого мысленного образа.

– К-красное небо? Но небо… оно же всегда вот такое, – он скептически ткнул бледным пальцем в сторону стены, за которой висело вечное бледное марево.

– Нет! – мальчик оживился, его руки взметнулись, рисуя в воздухе невидимые картины. – Оно меняется! Утром оно светло-голубое, днём – ярко-синее, а на закате… – он замолкает, подбирая нужные слова, – оно бывает розовым, и фиолетовым, и золотым… И облака есть – белые, пушистые, как шапка из ваты. А когда солнце светит, всё вокруг становится живым. Трава зелёная-зелёная, цветы всех возможных цветов.

Он замолк, его взгляд стал отрешенным, устремленным в воспоминания. Маленький Смерть слушал, не дыша, его бледные пальцы бессознательно сжимали край серого плаща.

– Поворачивается за светом? – прошептал он с недоверием. – Здесь ничего не поворачивается. Всё просто есть.

Кубан посмотрел на свои полупрозрачные руки, потом на гостя, и в его сияющих глазах появилась несвойственная им, тихая мечтательность.

– Я хотел бы увидеть солнце. Хотя бы один раз.

Эти слова были произнесены так тихо и с такой тоской, что мальчик из мира живых на мгновение онемел.

– А откуда ты знаешь о солнце? – наконец выдавил он.

Маленький Смерть кивнул, его светящиеся зрачки сузились, уходя вглубь памяти.

– Папа иногда, когда возвращается из дальних миров, рассказывает. Он говорит, что солнце – это как огромное окно в другой мир. Мир, где нет тишины. Где всё движется, растёт и шумит. – Кубан разжал ладони, словно пытаясь поймать что-то невидимое. – Он говорит, что их свет обжигает. Но приятно. Я не понимаю, как свет может обжигать. Но я хочу почувствовать.

Тишина, повисшая между ними, была уже не пугающей, а наполненной общей, щемящей тоской по чуду.

Мальчик из мира живых выпрямился, и в его глазах вспыхнула решимость.

– Я покажу тебе. Когда-нибудь. Я обещаю.

Маленький Смерть посмотрел на него, и в его сияющем взгляде читалась не просто вера, а абсолютная, несокрушимая уверенность в этом обещании.

– Я знаю.

В тусклом свете камня, в маленьком гнездышке среди корней, затерянном в мире теней, началось рождение самой невероятной дружбы – между мальчиком, который слишком сильно любил жизнь, и юным смертью, который так мало о ней знал. И пока Матис говорил о солнце, в холодном убежище Кубана становится по-настоящему тепло.

***

Семь дней. Целая вечность, столько времени было у Кубана, что бы придумать, как рассказать отцу о своем маленьком секрете.

Первый день был днём тихого эха. Матис, оставшись один, боялся пошевелиться. Он крался за Кубаном по извилистым, похожим на корни коридорам, замирая при каждом скрипе. Но Кубан, сияя от счастья, водил его повсюду, шепотом объясняя устройство их жилища.

– Это место приема пищи, – показывал он на нишу с грубыми каменными чашами и сосудом с той самой «эссенцией воспоминаний». – Папа говорит, что в некоторых мирах еду готовят. На огне. Представляешь?

Матис, представив смерть у плиты с поварёшкой, фыркнул, и тут же зажал рот рукой. Но Кубан уже смеялся – беззвучно, плечиками, его светящиеся глаза щурились от удовольствия.

Второй и третий день стали уроками быта. Кубан показал ему, как «спят» Смерти – не ложатся, а погружаются в состояние глубокого покоя, сидя в своих коконах из теней, словно вливаясь в стену. Матис пытался подражать, но его живое тело не могло так замедлить метаболизм. В итоге он засыпал, свернувшись калачиком на мягком мху, под мерцающий свет камня Кубана. Но на этом уроки не закончились.

Кубан снова для закрепления продемонстрировал сосуд с эссенцией – тусклым, переливающимся туманом. Он просто поднес его к лицу, и эссенция тонкой струйкой впиталась в него, не оставив и следа. Матису же пришлось идти на хитрость.

Они «ели» вместе. Кубан делился с ним ягодами безвкусия, а Матис, в свою очередь, пытался описать вкус горячей пиццы или сочного арбуза. Кубан слушал, раскрыв рот, и качал головой:

– Не понимаю. «Сладкий», «солёный». Звучит как магия.

Матис с изумлением обнаружил, что Смерти не моются водой. Раз в несколько дней они проходили сквозь «Вихрь Забвения» – особое место в поместье, где потоки магии сдирали с них пыль, частички эссенции и прочие следы внешнего мира, оставляя ощущение стерильной чистоты. Для Матиса эта процедура была сродни пытке – вихрь обжигал кожу ледяным холодом и оставлял ощущение пустоты. Он тайком умывался росой, собранной с редких растений в саду, и это простое действие напоминало ему о доме.

Плащи Смертей, казалось, никогда не пачкались и не изнашивались. Они были частью их сущности. Одежда же Матиса, была материальной и потихоньку моралась, он аккуратно и упорно отчищал каждую кляксу.

Каждый такой мелкий эпизод был для Матиса маленькой победой. Он учился встраиваться в ритм этого мира, где сама природа была ему враждебна. И каждый раз, когда ловил на себе понимающий, чуть насмешливый взгляд Кубана, понимал, что этот странный мальчик не просто наблюдает – он помогает ему, нарушая негласные правила.

Четвёртый день был днём рассказов. Лежа на полу и глядя в бледное «небо» через щель в потолке, Кубан рассказывал об учёбе.

– Больше всего я люблю Историю Эпидемий, – делился он, и в его голосе звучала неподдельная гордость. – Это так интересно – как всё было продумано, какие элегантные были решения по сбору душ. А ещё Географию Забвения. Там есть такие места, куда души уходят навсегда, даже от нас. Я хочу их увидеть.

– А кем ты хочешь стать? – спросил Матис. – Когда вырастешь?

Кубан перевернулся на бок, его светящиеся глаза стали серьёзными.

– Я хочу стать Летописцем Конца. Не просто проводить души, а записывать их истории. Самые важные. Чтобы они не канули в лету полностью. Чтобы хоть что-то от них осталось здесь, в Тени. Папа говорит, это глупая мечта. Что наша работа – забывать, а не помнить. Но мне кажется, он не прав.

В его голосе слышался вызов, и Матис увидел в нём не просто ребёнка, а личность.

Матис сидел, поджав колени, и смотрел на тусклое свечение камня в их убежище.

Мысль, долго вертевшаяся в голове, наконец вырвалась наружу.