Алексей Василенко – АМУР, САХАЛИН, КАМЧАТКА (страница 7)

Глава 4

За два года до этих событий, перед отъездом из Петербурга, когда неожиданный поворот судьбы преподнёс ему подарок – путь на восток, в тот край, который всегда притягивал его внимание, Муравьёв буквально в каждой беседе, каждой встрече чувствовал появившуюся между ним и светским обществом некую невидимую стену. Он даже наделил её особыми свойствами: представлял её сделанной из особого стекла, за которым его просто не замечали.

Более того: в уверенности, что их не видят, озлобленные человечки позволяли себе оскорбительные жесты и гримасы в его адрес. А он это чувствовал. Николай Николаевич и представить не мог, что совершенно непредсказуемое назначение вызовет такую бурю в свете: бурю зависти, холодного отчуждения, вежливого пренебрежения, которая за стеклянной стеной оборачивалась вакханалией шутовских ужимок, показывания пальцем, хохота и торжествующего притоптывания. Попляши, голубчик, попляши теперь! Рвался наверх, дорвался? Посмотрим, посмотрим, как долго ты сумеешь идти по канату, если этот канат мы постараемся дёргать, раскачивать, а то и просто подрез`ать!

Давно прошли времена царя Петра, когда порой к власти приходили назначенцы не по родовитости, а по трудолюбию и способностям. Сейчас высший свет желал видеть на вершине только себе подобных. Конечно, такие Муравьевы периодически появлялись, даже совершали немалые подвиги во имя Отечества. Ну так что ж? Их можно награждать, давать им приличный пенсион. Но к власти, а вместе с нею и к большим деньгам (эти два понятия на Руси были всегда неразрывны) тебе доступа нет, рыцарь голоштанный, с дырой в кармане. Не по Сеньке шапка!

Намёки на свою вечную финансовую недостаточность, если порою не сказать – бедность, Муравьёв в душе воспринимал со скрежетом зубовным. Он так никогда и не узнал, отчего его отец, будучи в солидных чинах, не оставил детям никакого состояния, и они были вынуждены в жизни пробиваться только своими силами и талантами. Но особенно болезненно была воспринята недавняя женитьба Николая Николаевича на француженке де Ришемон. Не смягчило колючее отношение древнее её дворянство. Но особенно подливала масло в огонь изысканная красота супруги этого неказистого выскочки. Что ж это он, – среди своих не мог жену найти? Мог бы, да ещё с хорошим приданым. А поступил по-другому. Значит, пренебрегает! Ну и что из того, что она тут же приняла крещение в православную веру, что наречена Екатериной Николаевной, что сразу же запретила разговаривать с ней на её родном языке и из-за этого уже через несколько месяцев могла довольно свободно изъясняться по-русски. Всё равно: чужестранка есть чужестранка…

Подобные слухи и разговоры доходили и до Муравьёва. Он передавал их Кате, а она звонко смеялась… Николай Николаевич хмурился:

– Весёлого тут мало, Катенька. Ты представь, что всё это говорится в Санкт-Петербурге, в европеизированной столице! А как бы приняли тебя в Москве?

Недели, проведённые в Петербурге во всяких подготовительных делах перед отъездом в Иркутск, всё больше и больше наращивали ту самую стену. Муравьёв и раньше чувствовал себя в какой-то степени обойдённым судьбой, хотя поднимался он по лестнице спокойно и не без сильной поддержки. Однако во многом из-за этого самоощущения он считал, что в столичной борьбе за чины и посты ему делать нечего. Для таких схваток надобны иные умения, а не деловитость и знания.

Впрочем, знания здесь были всё же нужны. Нужно было всенепременно знать, что сказал князь Р. на балу у N., между кем возникли амурные отношения, кто в фаворе, чт`о нынешней весной будут носить… нет, не дамы, а строгие мужи, служители Отечества… В общем, подобные сведения были необходимы для поддержания иллюзии о своей собственной персоне, о её значительности и тесном участии в светской жизни.

Именно поэтому Муравьёв рвался к самостоятельности (относительной, конечно!) на расстоянии, достаточно далёком от всей этой псевдодеятельности и псевдожизни. И вот теперь, когда, наконец, выпала ему козырная восточная карта, он должен быть готов, должен быть во всеоружии, чтобы никто не мог подловить его на ошибке, незнании, некомпетентности. Вот потому он не терял ни одной минуты, проводя время во встречах с необходимыми ему знающими людьми, которые одни только и могли просветить его в предстоящей службе. Потому он уже знал назубок всю отныне подведомственную ему территорию, названия рек, городов, сёл; он самым тщательным образом изучал историю освоения этого гигантского края…

…Удивительно величественная картина откроется перед каждым, кто задаст себе однажды труд посмотреть на всё такое привычное сегодня географическое положение России с точки зрения истории. В конце 16 века территория России ограничивалась на востоке Уральским хребтом и рекой Урал. Поход Ермака Тимофеевича с дружиной против властвовавшего за этой чертой хана только приоткрыл двери в Сибирь, которую тогда ещё все географы, как европейские, так и русские, называли Татарией. Но с падением хана всё дальше и дальше в Сибирь проникали русские землепроходцы, вооружённые отряды, преследуемые церковью раскольники и сектанты, государственные крестьяне, разного рода искатели приключений. Слух о том, что если идти «встречь солнца», то можно дойти до мест, где лес нетронутый стоит, мягкое золотишко несметное по тайге шастает, реки кишат рыбою, земля непаханая хорошо родит, а самое важное – от властей далеко, воздух и жизнь – вольные! И главным путём для них были не тракты и не тропы даже, а реки – огромные, широченные, то стремительно несущие свои воды, то неспешно, величаво неся на себе струги, челны – всё, на чём люди русские могли передвигаться. А за ними оставались остроги, заимки, скиты, отдельные избы, распаханные поля и… мир, не война! Простой народ, зная, что ему тут жить долго, если не многим поколениям, завязывал дружбу, торговлю с местными племенами, стремясь укорениться, врасти в эту землю.

Но защищаться всё-таки было от кого. Особенно на юге.

Именно поэтому организовывались постепенно казачьи войска, состояли они, в основном, из людей владимирских, тамбовских, костромских, ярославских, тверских, вологодских… Именно они – носители неукротимой жажды свободы и воли к победе в любых условиях – и стали главными первопроходцами, открывателями для России новых краёв.

От Якутского острога, заложенного в 1632 году казачьим сотником Бекетовым, отправились дальше на восход казаки во главе с атаманом Дмитрием Копыловым. Меньшая часть этого отряда, прослышав от тунгусов, что где-то там есть большое море, которое они называли Лама, отправилась под командой Ивана Москвитина. Томские и красноярские казаки первыми достигли тихоокеанского побережья, того самого Ламского моря, которое в устах русских людей вскоре преобразовалось в Дамское море, а только потом – в Охотское. Они прожили на побережье два года, обследовали его к северу и к югу, поставили там несколько поселений, и кроме сведений о берегах и довольно точном изображении их на чертежах привезли в Якутск смутные рассказы тунгусов о том, что где-то южнее есть огромная река, которая впадает в океан, и край там вельми благодатный.

А тем временем из того же Якутска отправился Василий Поярков, за ним Ярофей Хабаров на юг, на ту самую огромную реку – Амур, оставляя повсюду сёла и деревни, которые, несмотря на препятствия, чинимые беглым, всё заселялись и заселялись русскими людьми…

В те же годы вначале Михайло Стадухин пешим способом, на лыжах да нартах добрался со товарищи от реки Колымы до реки Анадырь, а год спустя тот же путь, но только по морю – от устья Колымы до того же Анадыря проделал Семён Иванович Дежнёв, открыв, что между американским и азиатским континентами есть пролив и узнав, кстати, что ещё за сто лет до него какие-то новгородцы прошли этим путём в Америку и поселились там. Что с ними стало – Бог весть. Но история бывает несправедлива. Открытие тех новгородцев и Семёна Дежнёва было позабыто, а потом громко прозвучало много десятков лет спустя после отправленной Петром I экспедиции Витуса Беринга, чьим именем и были названы пролив, остров и целое море. Позабыт и товарищ Дежнёва Федот Алексеевич Попов – первый русский человек, побывавший на Камчатке ещё в 1648 году.

Подобная же участь постигла и русских мореплавателей, которые первыми увидели северо-западные берега Америки. В 1727 году казачий голова из Якутска Афанасий Шестаков отправил экспедицию на Чукотку. Уже в самом конце пятилетнего срока экспедиции, в августе 1732 года подштурман Иван Фёдоров и геодезист Михаил Гвоздев стали на якорь возле американского берега, затем прошли вдоль него на юг, открыли несколько островов.

Впоследствии такие «визиты» в Америку наносили многие русские мореплаватели и промышленники. В 1812 году в Калифорнии был заложен русский форт Росс, позже – другие поселения, предприятия, сёла, церкви, школы. Одновременно шло освоение северных берегов Америки – многочисленных островов и Аляски. Там за короткое время возник довольно крупный по тем временам город Ново-Архангельск и тоже много укреплений и поселений.

Российско-американская компания, созданная в 1799 году, объединила под своим крылом всё, что создали на континенте в разные времена русские. Любой непредвзятый наблюдатель, просто подсчитавший это «всё», придёт к выводу, что компания становилась постепенно своеобразным государством, которое действовало, в полном соответствии со своими задачами, точно так же, как действовало бы любое рачительное государство. Кроме организованной добычи пушнины и основательно развитых рыболовства и китобойного промысла в Америке возникло, например, собственное крупное судостроение. Первые и долгое время единственные на северо-западе Америки верфи не только строили суда, в числе которых были и паровые, но и ремонтировали суда других стран. Устаревшие суда покупались у иностранных владельцев, «перелицовывались» и ещё много лет служили верой и правдой России.