Алексей Василенко – АМУР, САХАЛИН, КАМЧАТКА (страница 18)
– Нет, ты не прав. Мир не без добрых людей Ты ведь помогал этому… Тарасу!
– И что? Много ли таких помогальщиков было? На всю Россию десятка два. И всё, Гена! И когда сравнишь эту горстку людей добрых сердцем с числом людей, с которыми поэт общался… Тебя ведь тоже подобное может ждать. А ведь ты ещё неженат. Представь на мгновение, если бы семья от тебя отвернулась? Примеров таких – сколько угодно!
– Да что ты всё обо мне! Я об этом и думать не хочу. Ты с другой стороны посмотри. Вся эта история со мной как ударит по матушке моей? Как ей-то пережить? Или про матросов с «Байкала» подумай. Их-то запорют ни за что ни про что! А ведь они у меня не знали всего этого, я же лучших матросов отбирал с «Авроры», тех, с кем по морям ходить довелось достаточно… Я уж не говорю о товарищах моих по трудам морским. Ведь и им, годами ждавшим нового чина, грозит как минимум понижение, если не разжалование! У нас ведь память на такие дела очень крута. Что-то никого из декабристов до сих пор, около четверти века прошло, не помиловали. Нет, им про карьеру после подобных переделок и думать нечего! Вот о чём душа болит, что меня мучает…
А про то, что я неженат, я тебе простую историю расскажу.
Когда после кругосветки Кронштадт-Петропавловск и после открытия Татарского пролива и Амурского фарватера в устье, после бешеной радости от этого открытия я чувствовал себя летящим над океаном, над всей планетой, Ника реяла у меня за плечами, мне всё казалось по силам, я мог отважиться на что угодно, я был уверен в благосклонности ко мне Фортуны! По договорённости с Муравьёвым я приехал в Иркутск: нужно было закончить отчёты и карты для рассмотрения их в Петербурге. Жил я тогда в доме генерал-губернатора, а поскольку он очень гордился нашим походом, то и меня, хотел я или не хотел, представлял повсюду как отважного моряка, совершившего открытие мирового масштаба. Поэтому приходилось принимать участие во всех балах и праздниках. Николай Николаевич тогда почему-то был очень озабочен моей холостой жизнью, как бы невзначай знакомил меня с родителями девиц на выданье. Именно он и представил меня двум сёстрам. Обе – красавицы! Поначалу, правда, не зацепило меня. А позже в одну из них я… влюбился! Ты же знаешь, я всегда сторонился женщин, они всегда казались мне каким-то другим миром, другой планетой – не враждебной, не инородной, а просто другой. Да ещё эта скованность, неловкость в общении, заикание моё, чёрт бы его побрал! Ну, не считал я себя никогда существом, пригодным для семейной жизни!
Так и дожил анахоретом до тридцати пяти лет. А ты знаешь, возраст этот – особенный. Если кто-то до него не любил, то это рубеж, после которого только два пути: или навсегда остаться одиноким или влюбиться. И тоже навсегда. Вот это несчастье со мной и произошло…
– Почему несчастье? Наоборот! Счастье величайшее!
– Э-э, нет, брат. Так могло бы быть, но так не было. Поначалу всё шло прекрасно: я чувствовал, что не безразличен ей. А это для меня был очень важный момент. Дело в том, что она на семнадцать лет моложе меня. Только-только после окончания института благородных девиц они с сестрой приехали в Иркутск, вышли в свет. И естественно – вокруг стали виться кавалеры: родовитые, молодые и успешные. А Екатерина Ивановна, конечно же, со всем восторгом, присущим молодости (восемнадцать лет!), буквально купалась во всех этих комплиментах, приглашениях на танец, взглядах и натужном остроумии кавалеров всех мастей. И тут появляется какой-то мрачноватый и угрюмый капитан, о котором все говорят, смотрит на неё, не отрываясь, и независимо от себя вдруг включается в этот хоровод, к которому он не привык, в котором чувствует себя чужим.
Зато рассказы его можно слушать, не отрываясь: новые земли, дальние страны и берега, незнакомые обычаи и имена… Какой простор для воображения романтической натуры! Не думаю, чтобы я понравился ей сразу, но постепенно мы всё лучше узнавали друг друга и я начал чувствовать её симпатию…
Но ты знаешь – жизнь наша от нас не зависит, а если и зависит, то в очень малой степени. Пришла пора уезжать с документами.
Муравьёв что-то чувствовал или знал заранее, но в Петербурге я получил выволочку… ну, ты слышал, наверно. Но всё утряслось. Император велел перепроверить мои данные, наказывать за самочинность не стал. А чуть позже оказалось, что я всё-таки прав… В общем, какое-то время было не до романтических грёз.
Зато через некоторое время началось… Ты знаешь, о радостях любви во все времена пишут и рассказывают, красочно воспевают их, при этом забывая рассказать о мучениях любви, о неизбежно сопутствующих ей страданиях. Я не находил себе места, я всё время хотел быть рядом с ней, мучился, представляя возле неё какие-то силуэты, воображая какие-то слова, сказанные не мне… Это был настоящий ад любви, который, будь я помоложе, был бы, вероятно, более бурным, но и легче преходящим. Но мне тридцать пять!
И всё же наступил момент, когда я отчётливо почувствовал, что я получу согласие, когда сделаю предложение и попрошу её руки у опекунов сестёр, уважаемых в Иркутске людей. Их дядя – гражданский губернатор Иркутска. Но… Нужно было уезжать, что-то помешало, – скорей всего моя стеснительность, и решительный разговор так и не состоялся. Были письма, где всё отчётливей и ярче разгорался огонь в душе Екатерины Ивановны, где я получал надежду… нет, уверенность, что любовь моя не отвергнута. Месяцы разлуки…
А затем случилась катастрофа. Недавно проездом в Петербург был я в Иркутске. Я пытался увидеть Катю, но опекунша буквально прятала её от меня, хотя тогда ещё о разжаловании и речи не было, а когда я вышел на прямой разговор с ней и объявил, что я прошу руки Екатерины Ивановны, то получил решительный отказ. Мне было сказано, чтобы я не питал никаких надежд, поскольку Катя любит какого-то Пехтеря (я как-то видел его: молодой, остроумный хлыщ). Даже великодушное посредничество супруги Муравьёва не помогло: я стал прокажённым, общение со мной могло испортить жизнь любому человеку, вот как тебе, например, сейчас…
Бутаков рассмеялся:
– Да уж! Но мне не так страшно, потому что я тоже в какой-то степени заразен! Так что не беспокойся за меня.
– Что ж! Недаром говорят, что зараза заразе не заразительна!
Отсмеявшись, Невельской задумался тяжело, вышел душой из дружеской беседы, унёсся куда-то в иные сферы. Бутаков ему не мешал, терпеливо ожидая его возвращения. Потом Геннадий Иванович, горько вздохнув, сказал:
– И всё же не верю я, не верю, чтобы она могла так легко забыть… Пехтерь! Что такое – Пехтерь? Да, сейчас я сам в преддверии каких-то неизвестных мне событий в ближайшем будущем не могу ничего ей предложить, ничего не могу обещать. Да, сейчас я сам устранюсь с её пути, не желая омрачать ей жизнь. Но – хотя бы слово сожаления или прощения! Неужели не заслужил любовью своей? Не ве-рю… Не ве-рю…
А Алексей Иванович думал в это время о том, какие ещё испытания предстоят честному и чистому его другу, с какой только человеческой низостью придётся ему столкнуться. Пресловутое морское офицерское братство – не более чем фикция. Не существует на флоте всеобщей взаимопомощи, поддержки. Так же, как все люди, моряки делятся на честных, порядочных и на подлецов, негодяев.
Сколько угодно найдётся бывших знакомых и приятелей, которые с внутренним наслаждением будут отправлять матроса Архимеда-Невельского драить медяшку или наводить приборочку в гальюне! А другие, более приличные, не посмеют возразить против придирок и будут отворачиваться, молчать. А оголтелые – и таких тоже немало – будут приказывать пороть его линьками на баке… Так что карта дальнейшего жизненного пути Геннадия Ивановича полностью в руце Божией, и неизвестно, какая ему выпадет судьба…
Глава 10
Уже вскоре после заседания события приняли неожиданный поворот. Когда канцлеру подали на подпись готовый протокол, он неожиданно остановился, занеся было перо над листом. Секретарь в почтительном полупоклоне выжидательно молчал. А «всёжекарл» внимательно перечитал протокол, отодвинул его пальцем весьма небрежно. Присутствовавшему при сём Сенявину сказал с упрёком:
– Что же вы, Лев Григорьевич, не проследили за точностию изложения! Если я не ошибаюсь, а в таких вопросах, как и во всех остальных, я не ошибаюсь никогда, наш любезный генерал-губернатор восточных территорий, выступая с пламенными речами на заседании, ни словом не обмолвился о мере наказания Невельскому…
– Но он ведь, кажется, говорил до того, как вы…
– Какое это имеет значение? Он мог бы что-то добавить или возразить после меня, в своём заключительном слове!
Следовательно… – что, Лев Григорьевич? Он…
– Согласен?
– Вот именно, дорогой мой! Муравьёв гласно не был против.
Поэтому, я думаю, не лишне было бы добавить в протоколе, там, где речь идёт о постановлении, что-нибудь… В том месте, например, где написано: «комитет постановил: капитана Невельского за допущенные им самовольные и преступные действия, противные воле Государя, разжаловать в матросы с лишением всех прав», добавить:
«Генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьёв, приглашённый в комитет, с этим постановлением вполне согласился»! И главное – вот на это обратите особое внимание – дайте ему подписать.