Алексей Василенко – АМУР, САХАЛИН, КАМЧАТКА (страница 19)

Крутощёкий Сенявин даже всплеснул от неожиданности пухлыми руками:

– Но как же… Он не подпишет!

– Видите ли, Лев Григорьевич, люди бывают очень невнимательны при чтении бумаг. Они зачастую просто пропускают места, даже касающиеся их лично. Поэтому, чтобы всё было в порядке, нужно послать с журналом такого опытного человека, который сумеет создать нужную обстановку и получит необходимую подпись. А она, согласитесь, очень нужна.

– Да, разумеется… Есть у меня такой человечек. Всё сделает по первому разряду.

В то время, когда Невельской, никак не могший влиять на развитие событий, ждал последней точки в своей офицерской карьере – подписи императора, события продолжали развиваться, подталкиваемые с разных сторон и к разным целям. Муравьёв, подробно пересказавший Геннадию Ивановичу ход заседания, готовился к решительным действиям: он уже понял, что игра пошла с таким накалом, что придерживать любые козыри просто гибельно.

Если они есть, конечно… А что есть, в самом деле? Только одно – благосклонное, по-видимому, отношение к нему со стороны императора. Точнее – милостивое разрешение обращаться к нему лично в сложных случаях, когда затрагиваются государственные интересы. А какие интересы затрагиваются сейчас? Не государственные ли? Если отдать Невельского на растерзание, не будет ли навсегда поставлен крест на освоении Востока? И не закончится ли на этом и его, Муравьёва, собственная карьера?

Привыкший анализировать свои действия, даже предстоящие, Муравьёв отчётливо сознавал, что, защищая Невельского, он отстаивает и свои собственные интересы. Именно поэтому, чтобы не выпирала наружу его собственная заинтересованность, он решил не обращаться к монарху лично, а просить об этом своего давнего благожелателя Перовского. Лев Алексеевич пользуется доверием Николая I, а кроме того он лично присутствовал на заседании и сумеет… Надобно только всё это делать быстро, чтобы опередить Нессельроде…

Обо всём этом Николай Николаевич размышлял за столом во время семейного обеда. В какой-то момент он вообще забыл – зачем сидит за столом, настолько углубился он в свои умственные хитросплетения. От раздумий его оторвал адъютант, доложивший, что к генерал-губернатору прибыл посланец из канцелярии Нессельроде со срочным пакетом.

Такое совпадение визита с его мыслями неприятно поразило Муравьёва. Он встал из-за стола и велел пригласить посетителя в кабинет. Посланца он знал. Иван Иванович Савченков числился в весьма умелых чиновниках и был, по сути, правой рукой Сенявина. Уже одно появление именно его, а не простого порученца, должно было бы насторожить Николая Николаевича. Но Савченков так добросердечно расспрашивал генерал-губернатора о былых ранах, о здоровье, попутно рассказав пару забавных историй, получивших недавно хождение в Петербурге, что Муравьёв сбросил внутреннее напряжение. Сев за свой внушительный стол, он протянул руку за бумагой:

– Ну-с, с чем пожаловали, Иван Иванович? Савченков улыбнулся обворожительно:

– Простите великодушно за нарушение вашего досуга. Тем более, что и дело-то пустячное, не стоит оно такой срочности, с какой меня к вам направили. Могло бы и подождать немного, не к спеху!

Так ведь каждая мелочь порядка требует, не так ли? А его превосходительство Лев Григорьевич Сенявин очень строго блюдёт, чтобы всё по регламенту, всё по регламенту… Тут, видите ли, он обнаружил, что на протоколе заседания особого Амурского комитета должна быть всенепременно ваша подпись, как приглашённого лица. Пустейшая формальность, а вот, пожалуйста, – чтоб была подпись немедленно!

Савченков обошёл стол, стал рядом с Муравьёвым, положил перед ним раскрытый на последней странице журнал, показал рукой:

– Вот видите, здесь Лев Григорьевич подписал, здесь, повыше, Карл Васильевич утвердил… А вам вот здесь надлежит-с… Это я недосмотрел, мой недогляд, вы уж простите меня за оплошность!

…Он ещё что-то говорил, журча беспрерывно, но Муравьёв уже снова напрягся. Почему всё это нельзя было подписать сразу после заседания? Что-то тут не так. Он рассеянно перелистнул страницу назад и сразу же попал взглядом на свою фамилию в строчках постановления.

Ах, вон оно что! Самый заурядный подлог? Что же подвигло их на открытую войну? Похоже, дело не только в Невельском, но и в нём самом, в Муравьёве. Убрав капитана, возьмутся за его генерал-губернаторство… Крепко же задели это осиное гнездо! Но, всё-таки, они не так уж уверены в своей позиции, нет у них гарантии, что император утвердит приговор! Нету! А это ведь прекрасная новость. Какая удача! Так подставиться, глупцы… Ну, хорошо, тогда получайте.

Муравьёв медленно положил перо на стол, закрыл журнал и… сунул его в ящик стола:

– Я ознакомлюсь с постановлением сегодня же и верну протоколы его превосходительству Сенявину. А пока, Иван Иванович, прошу меня простить – я нездоров, что-то голова разболелась, а документы нужно смотреть на свежую голову. Больше я вас не задерживаю.

…Как только ушёл растерянный Савченков, Муравьёв бешено затряс колокольчик. Приказал Корсакову:

– С запиской к Перовскому – лётом! И вели карету заложить! То, что произошло в ближайшие за этим часы, казалось Муравьёву по прошествии времени каким-то мельканием, быстро сменяющимися картинками калейдоскопа. Визит к Перовскому, азартный разговор с ним, во время которого изучался пресловутый журнал и решался вопрос: ставить ли подпись для успокоения противника или сразу продемонстрировать обнаружение подлога. Решили – не подписывать, а составить особое мнение, с которым постараться ознакомить императора. Затем журнал был отправлен по принадлежности с припиской Муравьёва, которая сразу же пресекла возможные попытки переписать постановление начисто, скрыв тем самым подделку мнения и дискредитацию генерал-губернатора. Далее – заработала «тяжёлая артиллерия»: граф немедленно отправился устраивать аудиенцию императора для Муравьёва. Это, разумеется, мог бы сделать и сам Николай Николаевич, но нужно было показать, что у него есть поддержка.

И аудиенция состоялась! Николай I к тому моменту уже получил сведения от Перовского и Меншикова, был разговор и с канцлером, поэтому представление о ситуации у царя складывалось из мнений противоположных. Окончательное своё решение он предполагал вынести после разговора с Муравьёвым. Встретил его сухо, сразу предложив деловой тон:

– Опять у тебя какие-то трения с Нессельроде! Что ещё там натворил этот Невельской? Открыл Николаевский пост? Поднял государственный флаг России и объявил территории русскими?

В своём ответе Муравьёв, по существу, повторил содержание своей речи на заседании комитета, убавив, впрочем, количество примеров и эмоций. Основной упор он делал на усилившийся интерес англичан и французов к восточному побережью, на абсолютно безразличное отношение к акции Невельского соседних стран, которые, по всей вероятности, более правильно читают договор или лучше знают географию тех мест, чем российское министерство иностранных дел… По собранным за последнее время данным можно предположить, что хребет, по которому обозначена граница между Россией и Китаем, имеет вовсе другое направление, уходит на юг, и таким образом Приамурье, левобережное только вначале, а ближе к устью – оба берега реки и вся территория Уссурийского Приморья, – законно русская земля.

Николай I глянул Муравьёву в глаза. Такой взор монарха выдерживали немногие, но генерал-губернатор не отвёл взгляда.

Император, опершись на лежавший на столе журнал с протоколом заседания особого комитета, спросил в упор:

– Так именно это утверждает Невельской?

– Да, ваше величество!

– А почему тогда – «можно предположить»? Пусть докажет!

Муравьёв почувствовал, как кровь отлила от его лица: это был самый важный момент разговора.

– В ближайшем будущем, по возвращении на восток, он предполагал направить экспедицию вдоль Хинганского хребта, которая окончательно решила бы этот вопрос. Я тоже был намерен направить туда экспедицию подполковника Ахтэ, чтобы продублировать результаты. Но Невельскому не только не дают это сделать, но и предложено его разжаловать.

– Оставим это. Что же касается сути вопроса… – Николай I задумчиво провёл рукой по странице журнала, где красовались дописка к протоколу и особое мнение Муравьёва. – Мы ещё раз рассмотрим его.

Он взял перо и начертал, проговаривая вслух неторопливо появлявшиеся на бумаге слова:

«Комитету собраться снова под председательством наследника, великого князя Александра Николаевича».

Поставив точку, глянул на Муравьёва, оценивая его реакцию.

Но Николай Николаевич стоял навытяжку с усердным выражением на лице. Не угадав ничего, император почувствовал некоторую досаду, поскольку у него промелькнула мысль о том, что Муравьёв, конечно, умён, но в такие минуты может зародиться в этом сомнение.

Муравьёв же в этот момент как заклинание повторял мысленно: не показывать, не показывать радости, заинтересованности, только долг на лице, только долг меня обязывает об этом говорить, а так – мне-то всё равно, как решится вопрос, я полностью верю своему государю!

Николай I, кажется, угадал его настроение, потому что секунду спустя он выразился определённее:

– К какому бы выводу ни пришёл комитет, всегда должно действовать одно незыблемое правило: где раз поднят русский флаг, он уже спускаться не должен!