Алексей Василенко – АМУР, САХАЛИН, КАМЧАТКА (страница 20)

Муравьёв просиял, куда делась его напряжённая солдатская поза:

– Ваше величество! Эти слова достойны того, чтобы навсегда остаться в истории государства Российского!

Многим было известно, что Муравьёв наделён дипломатическими способностями. Они проявились в Польше, умело вёл переговоры Николай Николаевич и с абхазами, добиваясь прекращения военных действий, не поступаясь интересами своего государства. Но мало кто представлял, какую сложную игру вёл он именно сейчас, в мирное время, в связи с, казалось бы, вполне мирным вопросом.

Острое ощущение назревающей войны за передел мира именно тогда, когда Россия менее всего готова к этому, преследовало Муравьёва только в последние годы, после знакомства с Невельским. До этого он просто делал ставку на восточное побережье. Николай Николаевич наметил пути, ведущие к цели, и Невельской был только частью этой большой игры. Не отвергая дальних морских путешествий на Камчатку, Муравьёв искал выходы к побережью и по суше, и по воде. Он всячески способствовал Невельскому в его исканиях, но в то же время предпринимал меры, чтобы приступить к налаживанию хотя бы вьючных дорог через болота и тайгу, горы и реки от Якутска до Охотска и до Аяна. Именно поэтому он не считал вначале своей удачей обещание назначить Завойко в Петропавловск. Василий Степанович, по его мнению, был бы более полезен именно в Аяне, если дать ему больше полномочий. Как человек, имеющий соответствующий опыт, в короткий срок сумевший обустроить Аянский порт и сам посёлок, Завойко мог бы развернуть невиданное строительство, которое заставит товарно-военно-денежную кровь бежать по созданным артериям быстрее. Тогда и развитие побережья Дамского моря сделало бы шаг вперёд. А самое главное – наладилась бы связь и с Петропавловском.

Но вмешалось во всё это то самое ощущение надвигавшейся войны. Именно поэтому Завойко стал больше нужен в Петропавловске, Аян отошёл на второй план, а самой главной и важной целью стало исследование Амура и налаживание судоходства по великой сибирской реке. Даже в амурской проблеме Муравьёва в первую очередь интересовал Петропавловск. Шутки на эту тему («хочет город заложить назло надменному соседу, как Пётр Великий!») он не принимал, хотя они, конечно, льстили его самолюбию. И Амур в его глазах был всего лишь средством регулярного снабжения Петропавловска и Камчатки. Да и земли южнее Амура мало интересовали Муравьёва, они не вписывались в его представления о будущем этого края.

И вот одна из ветвей большого замысла может рухнуть из-за сверхосторожности канцлера и десятка чиновников, не понимающих всей важности проблемы. Или – понимающих прекрасно и именно поэтому упорно ставящих всяческие препоны?

Муравьёв не говорил с Невельским о беседе царя с ним, о её ходе и подробностях, потому что ни в чём не был уверен. Он имел достаточно придворного опыта, чтобы понимать: кажущаяся благожелательность может оказаться мнимой, острый интерес может маскироваться равнодушием, решения, на которые намекалось, могут оказаться чуть ли не противоположными. Он умел ждать, выжидать и дожидаться. Именно поэтому он лишь известил Геннадия Ивановича о том, что его вопрос будет рассматриваться вторично. Он не желал вселять в его душу ещё одну бурю сомнений и неуверенности в будущем. Тем более, что на Невельского навалилась и другая душевная смута.

Историю с Зариными и их подопечной – Катей – Муравьёв отлично знал, в мельчайших деталях, потому что именно его супруга приняла деятельное участие в выяснении причин отказа и разрыва с Невельским. По его просьбе Екатерина Николаевна обратилась к опекунам, пыталась встретиться и с самой Катей, но даже ей было отказано под благовидным предлогом.

Всё это выглядело довольно странно, потому что тогда никаких конкретных обвинений Невельскому ещё никто не предъявлял. Но – слухи! Ах, эти слухи, господа! Очень часто именно они, а не реальные события, низвергают в прах людей могучих и мужей весьма достойных, именно спл`етенные сплетения порой начинают войны или лишают репутации порядочных людей, ни сном, ни духом не повинных в том, что им приписывают. Просочившись в иркутское общество с кем-то, приехавшим из Петербурга, они как дрожжи в благоприятной среде, множились, росли, и очень скоро двери перед капитаном, которым ещё совсем недавно восхищались, стали открываться не очень охотно, а некоторые и вовсе перестали отворяться.

Геннадий Иванович не замечал всего этого, не догадывался о том, что Зарины точно так же, как весь иркутский свет, поражены плесенью слухов и, конечно же, по-своему заботятся о будущем своей подопечной. Мнения самой Кати никто не спрашивал. Опекуны считали, что Невельской – партия заведомо проигрышная, но была и партия вполне, на взгляд Зариных, достойная, – это был молодой повеса Пехтерь, фигура заметная на всех балах. Им могли быть недовольны какие-то отвергнутые девицы, но чтобы он вызвал неудовольствие властей, – боже упаси!

Невельской и предположить не мог, что от всех попыток выяснить отношения Катю тщательно оберегает опекунша – тётка Варвара Григорьевна, более того – в каждом разговоре с девушкой всячески подчёркивает полное якобы равнодушие капитана, его нежелание с ней видеться. Одновременно участились всяческие пикники и вечера с непременным участием Пехтеря… Нежелание Кати видеться с Невельским (так полагал Геннадий Иванович, так всё выглядело для всех окружающих, правды не знал никто) ловкой интригой обращало ситуацию в умышленное оскорбление, особенно болезненное для тридцатипятилетнего капитана в связи с молодостью его «соперника».

Уезжая в Петербург, Невельской ещё раз нанёс визит супруге Муравьёва Екатерине Николаевне и попросил о небольшой услуге. Он знал, что спустя несколько дней и Екатерина Николаевна тоже отправляется в столицу, поэтому просил за это промежуточное время изыскать возможность передать Кате записку, в которой прощался с ней и снова говорил о своей любви. Жена генерал-губернатора, как бывшая де Ришемон, истинная француженка да и просто блестящая женщина, была всецело на стороне влюблённого капитана. Она значительно расширила выполнение просьбы: не только нашла возможность увидеться с Катей и передать ей письмо Невельского, но и просто поговорить с ней по душам. Оставляя девушке петербургский адрес Муравьёвых, она попросила написать ей, если что-то в отношении Невельского в душе её изменится. И была потрясена, узнав о том, что Катя не знала ничего, что вокруг неё буквально сплетён заговор. Она порывалась увидеться с Невельским, но было поздно: тот уже ехал навстречу своей судьбе.

Екатерина Николаевна напомнила:

– Катенька, будьте осторожны. О нашем разговоре не говорите никому в доме, даже вашей сестре. Письмо отправляйте не сами, заплатите кому-нибудь, случайному человеку. А я буду это письмо ждать. В него вы вложите конверт с посланием Геннадию Ивановичу, я передам ему немедленно…

А дни тянулись – пустые и страшные. Невельской чувствовал себя болтающимся на ниточке жизни, тогда как Мойры приготовили свои ножницы, поднесли даже к этой нити, чтобы обрезать её, покончить с ним навсегда, и… забыли о нём, повели разговор о ком-то другом. Они смеялись, ссорились, размахивали руками и вполне могли зацепить его нить совершенно случайно, безо всякого умысла…

Самым страшным было вынужденное безделье. Человеку, который привык каждую свободную минуту нагружать делами, и не просто какими-то делами, нужными, важными, истинной мукой казалось полное отсутствие оных. Будучи на Филиппинах, слышал он рассказ о древней пытке водой, когда на неподвижно закреплённую обритую голову человека через абсолютно равные промежутки времени падает капля, другая, третья… и так – до того момента (а он наступает довольно быстро), пока преступник не начнёт мечтать о смерти, об избавлении от ничтожно малых капель, которые уже стали для него всем на свете. В положении Невельского такой каплей становилась ежедневная фраза: ничего нового, ничего нового…

Но всё же что-то в мире, в Петербурге происходило, просто в замкнутое пространство Невельского не проникали звуки и вести. А однажды капризные Мойры свои ножницы просто отбросили.

Невельскому сообщили, что он должен предстать перед государем.

И этот день настал.

Когда Невельской по форме доложил о своём прибытии, император стоял у окна. Фигура его, оконтуренная слабым зимним светом, казалась почти силуэтом, лицо тоже трудно было разглядеть, не говоря уж о том, чтобы уловить тонкости мимики: в каком настроении самодержец, как относится к вошедшему. О том, что Николай I всех принимает стоя, Невельской был наслышан, поэтому остановился на заранее указанном ему расстоянии и замер в ожидании. Император молчал, и совершенно не было понятно: то ли он разглядывает виновного перед вынесением приговора, то ли думает о чём-то другом. Минуту спустя, тягостную и очень долгую минуту, в течение которой мысли роем неслись в голове, а нервы напряглись до предела, монарх нарушил молчание:

– Наверно, тебе надлежало бы доложить: «матрос Невельской»!

Своим неподчинением приказам и самовольством ты вполне это заслужил.

…Всё! Конец. Всем мечтаниям конец, всем делам, всем планам.