Алексей Василенко – АМУР, САХАЛИН, КАМЧАТКА (страница 17)

…Нессельроде не слушал Муравьёва. Эти песни он знал наизусть, как бесконечно повторявшаяся Катоном Старшим фраза о разрушении Карфагена: ceterum censeo Carthaginem esse delindam… Ещё только вернувшись из своего путешествия на Камчатку, генерал-губернатор представил доклад о положении на востоке страны, в котором писал:

«Ясно, что всё будущее благоденствие Восточной Сибири заключается в верном и удобном сообщении с Восточным океаном… И вот в последние годы, а особенно в прошлом, возникло небезосновательное предположение, что англичане займут устье Амура… Каких тогда потребуется сил и средств от правительства, чтобы Восточная Сибирь не сделалась английскою, когда в устье Амура встанет английская крепость и английские пароходы пойдут по Амуру до Нерчинска и даже до Читы. Что без устья Амура англичане не довершат своего предприятия на Китай, – это естественно; что восточная оконечность Сибири в последние годы занимает англичан, – это несомненно. Если бы вместо английской крепости стала на устье Амура русская крепость, равно как и в Петропавловском порте в Камчатке, и между ними ходила флотилия… то этими небольшими средствами на вечные времена было бы обеспечено для России владение Сибирью и всеми неисчерпаемыми её богатствами…».

В другом докладе он продолжал долбить в одну точку:

«Что для вящего и полного обладания торговлей в Китае англичанам нужно устье Амура и плавание по этой реке, – это неоспоримо; если бы Амур не была единственная река, текущая из Сибири в Восточный океан, то мы могли бы ещё к предприятиям их быть снисходительны… Кто будет владеть устьями Амура, тот будет владеть и Сибирью, по крайней мере до Байкала, и владеть прочно… Со всей вероятностью можно сказать, что лишь только мы оставим Амур, то и англичане или американцы немедленно завладеют им и уже не будут так вежливы с соседями…».

…Нет, этот выскочка – противник серьёзный. Покончить с Муравьёвым раз и навсегда было невозможно, поскольку из нескольких предлагавшихся кандидатур избран он был самим императором. Свалить его можно, конечно, но прежде нужно срубить опору для его устремлений на восток, где ничто не должно помешать великой Британии выполнить поставленную ею мировую задачу…

…Когда Муравьёв умолк, Нессельроде даже не стал его спрашивать о наказании Невельскому. Во-первых, генерал-губернатор был всего лишь приглашённым лицом, а не членом комитета, а во-вторых, результат опроса был явно не в пользу капитана, ставшего по ходу обсуждения не просто нарушителем дисциплины, а человеком, подрывающим государственные устои. Именно поэтому жестокий приговор был предопределён. Нессельроде, упершись взглядом в Муравьёва (как бы говоря ему: смотри, и тебя это может ожидать), с удовольствием инквизитора произносил:

– Николаевский пост нужно будет немедленно убрать, чтобы не осталось там даже следов русского присутствия. Что же касается Невельского, то его за неслыханную дерзость мы предложили разжаловать… (здесь он сделал театральную паузу)… в матросы! И лишить всех прав состояния, чинов и орденов. Как государственного преступника!

Ошеломлённые Меншиков, Перовский и Муравьёв молчали.

Все они, каждый на свой лад, переводили суть услышанного. Им ещё раз напомнили: не касайтесь востока, чтобы не потерять западных, хотя и таких ненадёжных, союзников! На востоке – именно их интересы, не суйтесь!

Негласная немецкая партия, в которой так много было русских прихлебал, одержала победу. То есть, она обязана была одержать победу, потому что если признать первый шаг, сделанный Невельским, необходимым, то нет никакого сомнения в том, что за этим первым шагом будут сделаны другие. Какие? Угадать трудно. Да и возможно ли? Зачем гадать? Лучше сразу сделать то, что известно и нам, – секим-башка!

Глава 9

Невельской в те дни никого не желал видеть. Слухи по Петербургу разносились мгновенно, и хотя многие уже знали о предстоящем разжаловании капитана, о грозе, которая собралась над его головой, весть о заседании специального комитета бурно обсуждалась. Одни злорадствовали, другие уповали на милость императора, который должен был утвердить решение. Словом, мнения были самые разные. И очень мало было людей, которые сказали бы: ты, капитан, прав в своих исканиях и подвигах. Людей, которые почувствовали бы, что помилование (если оно, конечно, будет) оскорбительно. Оно означало бы наличие действительной вины, а вот именно это Невельской не хотел на себя принимать. И ещё меньше было людей, которые пренебрегли бы общественным смутным бурлением и просто нанесли бы визит, не озираясь по сторонам в испуге: не заметил ли кто. Поэтому, когда постоянный спутник капитана верный слуга Евлампий доложил о госте, Невельской не просто обрадовался старому другу-однокашнику. Он был счастлив ещё и потому, что хоть кто-то нарушил его затворничество.

А пришёл Алексей Бутаков. Не просто товарищ, но и выходец всё из того же костромского края, земляк, приехавший сейчас в столицу из приаральской пустыни. Там он уже два года вёл работу, очень похожую на ту, которую вёл на окраине России Невельской: уничтожал на карте империи огромное белое пятно, описывая берега совершенно неизученного Аральского то ли моря, то ли озера.

Встреча получилась и трогательно-радостной, и грустной одновременно. Не виделись они уже давно. Бутаков как попал за десять лет до того в кругосветку, как увлёкся гидрографией и научными исследованиями, так и пропал для друзей – всё путешествовал по малоизвестным местам. И вот теперь в разных концах империи они занимались, по сути дела, одним и тем же: приращивали к России новые земли. Так что разговаривать было о чём, не считая воспоминаний об учёбе.

С удивлением они обнаружили, что и обстоятельства служебные у них тоже сходны. Алексей Бутаков тоже пошёл против воли императора, тоже заслужил монаршую немилость. Было это ещё тогда, когда в Оренбурге он готовился к экспедиции. Как было положено, нужен был художник, который с натуры делал бы зарисовки, а после этого, обработав их, представил бы наглядные образы и берегов с заливами, и островков, и растительности. Учёным были нужны и документальные изображения местных жителей, детали их костюмов, быта. Но художников, которые добровольно согласились бы на пытку пустыней в течение длительного времени, всё не находилось.

И тут давний знакомый Бутакова, оренбургский чиновник Михаил Лазаревский сказал Алексею Ивановичу, что неподалёку служит ссыльный солдат – из крепостных, но выкупленный несколькими состоятельными людьми за его художественный и поэтический дар. Он оказался замешан в противогосударственных делах не очень серьёзного толка, вошёл в какой-то кружок, но несмотря на то, что все его сообщники – молодые дворяне – были или прощены или получили минимальное наказание, его, бывшего крепостного, сослали в солдаты на двадцать пять лет, практически на всю жизнь. Более того, лично император добавил к этому, пожалуй, самое страшное и жестокое: полный запрет на написание чего бы то ни было и запрет на занятия рисованием. Вот этого-то человека и забрал в экспедицию Алексей Бутаков.

– Два года он не только работал, то есть занимался, практически, запрещённой деятельностью – рисовал и… да, да, писал стихи, а мы усердно «не замечали» этого. Впрочем, он и ещё один ссыльный – геолог Вернер и жили вместе с офицерами, в каюте построенной нами паровой шхуны «Константин»…

– Как – построенной? В пустыне?

– А ты как думал? Каждую деталь, поступавшую из Швеции, возили на верблюдах! А потом и ещё одно судно построили! Назвали в честь Перовского.

– Ну и что с этим поэтом-художником стало потом? По истечении двух лет?

Бутаков помрачнел:

– Ты знаешь, я сам об этом думаю. Было ли благом то, что мы дали ему два года передышки, вернули в нормальное человеческое состояние? Ведь после того, как мы завершили работы и свернули экспедицию, его не просто оставили тянуть солдатскую лямку, а отправили в самое гиблое место, в пустыню ещё страшнее, в неимоверные безводье и жару. Место это называется пост Новопетровский на полуострове Мангышлак, что вдаётся в Каспийское море… Я молю Бога, чтобы дал ему возможность выжить, перенести эту муку. И тогда миру явится новый поэт и художник…

– Как его звали?

– Почему – «звали»? Зовут. Шевченко его фамилия. Тарас Григорьевич. Запомни. Может быть, Бог даст, – ещё услышишь о нём…

Они сидели тихо, беседа текла и текла, проникая в потаённые уголки души, прихотливо следуя за течением мыслей. В какое-то мгновение Невельской догадался о причине этого визита, но тщательно скрываемое сочувствие однокашника, хоть и могло быть поводом для обиды, таковым не стало. Противу чаяния они становились всё ближе и понятнее друг другу. Невельской уже смог говорить даже о своём предполагаемом будущем:

– Понимаешь, Лёша, я матросского житья не боюсь. Всё мне хорошо знакомо на любой ступеньке. Да к тому же – голова-то остаётся на плечах, займётся главным своим занятием вплотную – думать будет, думать!..

– А ты думаешь, что у Шевченко голова хуже?

– Не сравнивай. Меня каждый второй-третий офицер на флоте знает, служба полегче будет, будут какие-то возможности как-то проявить себя.

– Если говорить о том, что тебя ждёт, то я не без оснований полагаю, что ты проживёшь и без привилегий, и без чинов. Но не кажется ли, что от тебя, как от чумного, отстранятся сразу те, кто хорошо знал и Генашу, и капитана Невельского, и даже те, кто считал за честь быть с тобой знакомым? А ведь такое испытание человеческой подлостью не всякий может выдержать.