Алексей Василенко – АМУР, САХАЛИН, КАМЧАТКА (страница 16)
Что же касается обследования Амура, то никакой преследующий отряд не сделает то, что должна бы сделать хорошо укомплектованная экспедиция, мысль о которой уже не покидала Муравьёва в последнее время. Не только обследовать Амур, но в конечном итоге выйти в океан, а там уж – прямой путь на Камчатку, предмет грёз и долгосрочных планов генерал-губернатора.
К тому же, пока всё это обдумывалось, пока обсуждались способы не обидеть возможно невинных англичан (Муравьёв отлично знал об отношении канцлера к островитянам), неугомонные Остин и Хилл обнаружились уже в Нерчинске и к тому же начали договариваться о сооружении плотов на Шилке. Тут же была послана «скорая на ногу» казачья сотня, которой было поручено достать шпионов хоть из-под земли и доставить в Иркутск. Всё это было исполнено в точности. Подробный отчёт о деятельности британских «географов» был отослан в Петербург. Об оперативности действий Министерства иностранных дел можно было судить всего лишь через год, когда один из «учёных» был замечен уже в Охотске, где тщательно фиксировал все приходящие в порт суда…
– Пока мы находимся в нерешительности, – продолжал Муравьёв, – пока не уделяем восточному побережью должного внимания, Дамское море и Амур находятся под постоянной угрозой захвата. Как известно, возвращать награбленное куда как более сложное занятие, чем давать возможность для свободного грабежа. И все действия капитана Невельского продиктованы именно этой мыслью, этой идеей: закрепиться, продемонстрировать права России. Мы все должны понять, что от иностранцев исходит опасность! К тому же мнению присоединяется и местное население, которое терпит от заезжих притеснения и желает быть под благословенным покровительством Его Императорского Величества Николая I. Обращение схода гиляков с нижайшей просьбой включить их земли в состав Российской империи всем присутствующим известно.
Сенявин задвигался тяжело, завздыхал:
– Ну, заявлениям каких-то там тунгусов вряд ли можно доверять!
– Да, но посланцы этого племени подписали сие прошение при весьма доверенных свидетелях и участниках встречи – губернаторе Камчатской области Завойко и преосвященном Иннокентии, так что сомневаться в искренности просителей не приходится.
Совершенно неожиданно взвился министр финансов Вронченко:
– Муравьёв! Вы тут о политике рассуждаете, а мы, люди без претензий, обсуждаем не всепланетный расклад сил, а элементарное разгильдяйство вашего подчинённого! Более того – самоуправство его и своеволие. Как он посмел писать объявления о принадлежности Российской империи этих территорий!
Муравьёв ответил резко, отчётливо понимая, что этим ухудшает свои позиции, но сдержаться не мог:
– Да просто потому, что хотел успеть сделать это раньше.
Подобное решение, если вообще было бы принято, то не ранее чем через год-два, ещё несколько месяцев оно доводилось бы до мест отдалённых. Очевидно, что в столицах истинное положение дел видится более радужным, чем оно есть на самом деле. Здесь, чтобы переложить бумагу со стола на стол даже в одном ведомстве, нужны недели! Не торопятся никуда чиновники, зачем им торопиться?
Содержание приличное получают регулярно, так куда спешить!
Николай Николаевич вступил на опасную тропу, он себя знал хорошо: в таком состоянии его могло занести куда угодно, ему следовало взять себя в руки, успокоиться… Поэтому втайне он облегчённо вздохнул, когда его прервал Нессельроде:
– Думаю, ни у кого не осталось сомнений в неправомерности действий Невельского. А вам, Николай Николаевич, следует припомнить, что сей капитан – после вывода командира и корабля из состава военного флота, уже ваш подчинённый, а созданная экспедиция находится полностью под вашим руководством и ответственность по справедливости вы должны были бы нести вместе. Может быть, когда-нибудь мы меру этой ответственности и определим. А сегодня прошу предлагать меру наказания за антигосударственные проступки капитана Невельского.
Меншиков, внимательно разглядывая холёные ногти, небрежно спросил:
– Простите великодушно, видимо, я что-то пропустил. Мы что – уже доказали антигосударственность действий Невельского? Не слишком ли поспешные выводы мы хотим сделать?
Нессельроде метнул из-под бровей такой взгляд, что устрашился бы любой человек с менее устойчивым характером. Но Меншиков демонстративно не поднимал глаз и поэтому взгляд канцлера «не заметил».
– Доказывать мы ничего не должны! Мы должны дать заключение по этому вопросу и соответствующие случаю предложения. Прошу высказаться всех присутствующих. Александр Сергеевич!
Меншиков оторвался от своего увлекательного занятия:
– Возражаю против самой сути постановки этого вопроса.
Напомню, что однажды мы уже обвиняли Невельского в своеволии, в котором он не был виноват ни сном, ни духом. И что же?
Поступающие новые сведения подтверждают его открытие, имеющее колоссальное значение для России и в первую очередь – для флота, для его развития. По новым действиям Невельского сказать ничего не могу, пока не поступят новые рап`орты. А они, как всем известно, идут через всю империю очень долго.
– Так… Мнение военного министра?
Чернышев без паузы выпалил уже готовое у него решение, которое вызвало изумлённое переглядывание за столом. Оно заключалось в одном слове:
– Расстрелять!
Меншиков приподнял бровь и сказал в пространство, намекая на прошлый разговор с Чернышевым:
– Мне кажется, что очень давно я это уже слышал.
Как бы примиряя соперников, Нессельроде приподнял обе руки:
– Ну что вы! Мы же живём в просвещённое время. Думаю, что такая мера чересчур радикальна, хотя и проступок велик. А посему – разжаловать надо этого Невельского! За все прошлые и нынешние «подвиги».
Тут уже встрепенулся Лев Алексеевич Перовский:
– Помилуйте, вы, кажется, забыли, что Государь Император простил Невельского за исследования без инструкции!
С максимальной жёсткостью Нессельроде буквально отрубил:
– Возможно, вам известно, граф, что я никогда и ничего не забываю и, к сожалению для себя, ношу в памяти очень много грехов очень многих людей. Я помню, например, как вы протежировали присутствующего здесь генерал-губернатора Муравьёва, последствия деятельности которого сейчас приходится исправлять. А когда напоминаешь о грехах, люди, совершившие ошибки, бывают этому не рады!
В заключение вновь предоставили слово Муравьёву. Он уже понял, что решение было принято ещё до начала заседания.
Оспаривать что-то здесь и сейчас было бессмысленно. Помочь Невельскому можно не в этих стенах, нужно позже искать пути кардинальные, сразу повергавшие соперника. Вспомнился Загоруйко, дремучий казак, у которого он брал уроки сабельного поединка. После долгих и утомительных упражнений и оттачивания приёмов Василий как-то сказал Муравьёву:
– Ловкость в руке есть у тебя, Николай Николаич. Даже со мной справишься, если Бог поможет. Но недочёт один есть. Кроме ловкости и силы ещё и выносливость нужна. А вот её-то маловато. Это с годами только получается. А пока ты должен свою меру знать: какое время ты биться можешь в полную силу. И вот как подошло время, чуешь, что ты уже на исходе сил, вот тогда рискуй. Тут уже получится баш на баш, удача и неудача – поровну. Но у тебя другого пути нет: ещё минута, и ты, раз уж выносливость потерял, погибнешь от руки того, кто эту выносливость сохранил. Так что остаётся тебе сделать секим-башка, такой приём, когда всё ставится на кон: жив будешь или погибнешь…
Загоруйко научил его этому приёму, перед проведением которого обманно надо упасть, будто споткнувшись, а когда соперник обязательно бросится тебя добивать, нанести ему из заранее приготовленного положения, снизу, сабельный улар в лицо, после чего противник будет ещё жив, но полностью беспомощен. И теперь только в твоей воле будет: оставить его в живых или нет… Вот такая секим-башка…
Что ж, так и будем делать. Но это позже. Приём ещё подготовить надо. А пока…
Муравьёв не стал повторяться. Со стороны это выглядело как белый флаг над осаждённой крепостью, но ему было не до того, как он и его речь выглядят со стороны. Он знал, что открытых союзников у него здесь нет, потому и строил своё слово как проповедь, с неистовым желанием привести слушателей к своей вере. Он говорил об огромных пространствах Сибири, о том, что возможности её пока используются ничтожным образом. Казалось бы, – бери эти богатства и торгуй ими или обращай их на пользу России. Ан нет! Придуманные давным-давно пороги и запреты, обветшавшие договоры сводили практически всю торговлю Сибири с востоком и югом только к одной точке – Кяхте, где всё, конечно, было сделано как надо, работала таможня и все необходимые для обмена товарами и торговли заведения. Но стоило отъехать на десяток вёрст, и далеко-далеко, к океану, шли горы, реки и пространства, никем не охраняемые, никому ни в чём не препятствующие. И бесконечным потоком текут по ним караваны с пушниной, текстилем, золотом, другими металлами. И всё это – мимо казны, в чьи-то карманы. Пока эта граница не будет укреплена, Сибирь принадлежит России только теоретически. Но ведь Сибирь – это не только южное направление. Главное – на востоке! Там – будущее России, выход ко всем океанам земли, ко всем странам света. А до сих пор империя не имеет там своего флота, потому что нельзя считать флотом несколько устаревших кораблей, да ещё при отсутствии оборудованных портов и даже просто удобных гаваней. Именно поэтому любая активность в тех краях – во благо России, именно поэтому всячески поощрять нужно первопроходцев, а не одёргивать их, не наказывать за то, за что принято благодарить…