Алексей Василенко – АМУР, САХАЛИН, КАМЧАТКА (страница 11)

И это задолго до того момента, когда он впервые сам увидел с «Иртыша» слегка зазеленевшие горы, тянущиеся с севера на юг бесконечной полосой, да сахарные головы сопок-вулканов, выглядывавших из-за передовых цепей невозмутимыми сторонними наблюдателями, которые твёрдо знают свою силу и уверены в том, что достаточно им рассердиться, и все усилия людишек на побережье, пытающихся строить что-то, будут превращены в прах… Муравьёв, конечно же, знал, что вулканов на Камчатке много и что некоторые из них уже устали от самоуверенности и не заметили, как постепенно возраст их успокоил, умерил пыл до той степени, когда становятся они не такими опасными, и всё реже просыпаются они от тысячелетней своей перемежающейся дремоты…

Но красивы они были – невероятно! Конусы сопок ещё в полном зимнем убранстве, несмотря на деятельно распоряжающуюся жизнью красавицу-весну здесь, поближе к берегам. Будь Муравьёв художником, он восхитился хотя бы тем, что для картины ему здесь понадобятся всего три краски: белая, синяя и зелёная – чистые-чистые, без малейших примесей. Возможно, так оно и было бы. Но Муравьёв художником не был. Смотрел он на залив совсем под другим углом зрения.

Три недели плавания на «Иртыше», выкупленном у англичан и переоборудованном компанией, утомили всех. Длительные морские плавания при бесконечном многообразии морей и океанов, когда нет похожих погод, волн, берегов и ветров, всё же однообразны повторением распорядка дня и занятий на ограниченном пространстве утлого челнока (с точки зрения океана!). Поэтому люди как-то по-особому оживляются при приближении к месту назначения, «чувствуют» это приближение задолго до реального, и кажется им, а может – так оно и есть на самом деле, что воздух вокруг становится другим. Если в начале плавания запах моря зовёт тебя в неведомое, куда-то за тридевять земель, то в конце в воздухе чудятся запахи земли, лесов, даже душные дымные поселения тянут путника к себе.

Приключений по пути не случилось, если не считать эпизода, который во всех странах, на всех кораблях, на всех океанах считается чрезвычайным. Это момент, которого все моряки подсознательно ждут и которого опасаются всю жизнь. Это всегда отчаянный и резкий крик:

– Человек за бортом!

Вперёдсмотрящий заметил ныряющий на довольно крутой волне китобойный бот, с которого люди махали руками, другие вытаскивали своего товарища из воды. Подойдя поближе, капитан «Иртыша» велел спустить пару шлюпок. Уже вскоре бот был взят на буксир, а промокшие насквозь моряки, оказавшиеся французами-китобоями, плясали от радости на палубе «Иртыша», отмечая своё спасение и согреваясь заодно.

Потом они долго рассказывали, как шли за китом, даже загарпунили его, но он всё же сорвался, оставив кровавый след в воде и катастрофическую оплеуху хвостом по боту в наказание. Команда оказалась в воде, в которой в этих широтах долго не продержишься. Хорошо хоть, что бот зачерпнул мало воды и остался на плаву. Если бы не русские, то они очень скоро погибли бы без утонувших запасов еды, без исчезнувшего в океанских просторах анкерка с пресной водой, в промокшей одежде на свежем весеннем ветру…

Сейчас французы толпились у борта и тоже смотрели на открывшуюся панораму Авачинского залива.

Восторженно ахали и вздыхали дамы, глядя на разворачивавшуюся перед ними картину, но Николай Николаевич в этот момент занимался весьма странным для постороннего наблюдателя делом: он был сейчас… английским адмиралом. И всё время, пока «Иртыш» стоял, ожидая лоцмана для проводки в бухту, Муравьёв думал над тем, как можно проще и легче… полностью уничтожить Петропавловск со всеми его незамысловатыми строениями и слабенькими укреплениями. Он разглядел береговые батареи, прикрывавшие «горлышко» Ковша, малого Авачинского залива, найдя размещение их довольно удачным, довольно быстро определил место, удобное для высадки десанта, прикинул, сколько людей понадобится для атаки на город. Получалось, что особого препятствия для нападающих Петропавловск не представлял. И это при том, что российские военные корабли бывали здесь очень редко и оказать камчатской «столице» помощь смогли бы лишь случайно. В общем, лёгкая добыча. И если я быстро пришёл к такому выводу, размышлял Муравьёв, то и противник, вероятно, хорошо осведомлён об истинном положении вещей. Впрочем, обо всём этом – на берегу. Положение гораздо сложнее, чем казалось издали…

…Поездка на Камчатку, предпринятая им не только по приказу императора, но и по собственному желанию, была первой и последней в его жизни. Но и след она оставила в душе тоже на всю жизнь. Даже дорога до Якутска – многими и давно наезженная и обкатанная – казалась путешествием по неведомой стране, настолько отличалось представление о тех краях от реальной действительности. А уж путь от Якутска до Охотска даже при хорошей военно-походной подготовке Муравьёва показался ему совершенным кошмаром. Сотни вёрст по бездорожью, по тропам, которые то и дело практически исчезают во мхах да во болотинах, тысячи подъёмов на сопки и отроги невысоких хребтов, десятки рек, каждая из которых может быть непреодолимым препятствием. И если генерал-губернатора встречают неприбранными избами, отсутствием сменных лошадей, бестолковыми местными распорядителями, каково же положение простого путешественника или торговца или казённого человека, едущего со срочным поручением?!

Больше всего клял себя Николай Николаевич за то, что позволил уговорить себя и взял в поездку жену. Катеньку он, в общем-то, понимал: такая возможность побывать в краях девственной природы, краях неизученных, неведомых может представиться лишь раз в жизни, а любознательность, стремление ко всему новому были одной из основных черт её несколько авантюрного характера. Но вот причины, позвавшие в этот сумасшедший путь компаньонку жены и подругу, он не понимал. Ну, хорошо, вы, Христиани, прекрасная виолончелистка, вас знают в Европе – всё это просто замечательно.

Так выступайте в блестящих, сверкающих красотой и бриллиантами, пропахших духами из Парижа залах, удивляйте седовласых знатоков тонкостями вашей интерпретации великолепной музыки! Но какого дьявола вы, извините, попёрлись на край света, в Великую Тунгусию, Гилякию, Камчадалию, в эти несуществующие страны на грани дикости, которые живут сегодня под крыльями российского имперского орла! Зачем вы потащили с собой неуклюжую бандуру под изысканным псевдонимом «виолончель»? Сюда, где не знают никакой другой музыки кроме глухих ударов шаманского бубна да дребезжаще-заунывного пения хомуза. И мучаетесь вы теперь с подругой невообразимо даже в гамаках, привязанных между двумя лошадьми… Большего комфорта в такой поездке получить, увы, невозможно.

Впрочем, Муравьёв не очень скорбел сердцем в связи с трудностями, доставшимися женщинам. Они должны были знать, на что идут. Сам он – невозмутимый и каменный – день за днём ехал во главе каравана верхом, вслед за проводниками, наблюдал издали за состоянием Екатерины Николаевны и Христиани, определяя на расстоянии, – делать ли привал или можно пройти ещё несколько вёрст.

С каждым днём продвижения на восток, к побережью Дамского моря, Муравьёв всё более убеждался в том, что нельзя решить ни один вопрос, связанный с этими местами, не побывав здесь, не увидев своими глазами всю пустынную бескрайность этих пространств, не почувствовав на своём опыте здешнее бездорожье, не столкнувшись с привыкшими жить независимо людьми, на всё имеющими свою точку зрения. Как можно из Петербурга понять глубинные причины предложения Врангеля назначить начальником Охотской фактории лейтенанта Завойко! Для этого нужно в доверительной беседе с прославленным полярным исследователем, какая была у Муравьёва перед отъездом из Петербурга, узнать, что лейтенант не так-то прост, не какая-то пешка в игре, что он, – когда был только что произведённым из гардемаринов в мичманы юнцом, – геройски проявил себя в знаменитом Наваринском морском сражении: раненый, он упал с высоты на палубу и, несмотря на рану и переломы, продолжал бой. И он же после войны дважды ходил в кругосветку. Так вот, он был женат на племяннице Врангеля, но знаменитый родственник не случайно отправил красавца с семейством в край им обоим хорошо знакомый, где, как он полагал, быстро можно сделать карьеру.

Он оказался прав. Конечно, можно было бы пристроить его где-то поближе. Но тогда почти наверняка на карьере нового родственника можно было бы поставить крест. Ведь Россия воевала и расширялась, поэтому, хотя должности и награды добывались иногда и на паркетах парадных залов (без этого не обходится ни одно государство), всё же большинство продвижений вверх по лестнице добывалось настоящими кровопролитными боями и трудной службой на окраинах империи, именно там добывались слава и чины.

Муравьёв в связи с этим ещё подумал, что всё-таки такой порядок справедлив. Собственно говоря, он сам – пример того, как чаще всего должна делаться карьера. Муравьёв попытался представить себе страну, где армию и флот возглавляют штафирки, сугубо гражданские чиновники, где войсками командуют никогда не воевавшие командиры, где ордена и хороший пенсион получают их сыновья – кабинетно-паркетные шаркуны, а по-настоящему доблестные офицеры, никем не замечаемые, влачат жалкое существование. Да возможно ли такое? Такая страна не сможет долго крепко стоять на ногах!