Алексей Василенко – АМУР, САХАЛИН, КАМЧАТКА (страница 10)

Но это всё было в прошлом. Ныне впереди Муравьёва бежала слава его красавицы-жены и… неизвестность. Очень уж мало знали иркутяне о новом генерал-губернаторе, прибывшем поздним вечером 12 марта ещё не начавшейся толком весны 1848 года. Уже дошли слухи из Красноярска, где Муравьёв несколько дней проверял состояние дел. Там – тоже неизвестность. Ни о каких решительных действиях не рассказывали. Возможно, какие-то действия будут позже. Вот потому и думали в Иркутске: будет ли этот посланец императора одним из многих, не оставивших заметного следа на этой земле? Или его имя будет записано в историю города и края?

Ждали, что до торжественного приёма генерал-губернатор несколько дней отдохнёт после долгого и тяжёлого пути. Но он, въехав ночью в свою резиденцию, сообщил встречавшим, что знакомство с обществом назначает на завтра. При этом он совершенно отчётливо дал понять, что праздных любопытствующих в виде членов семей на этой встрече быть не должно, и она не предполагает бала или ужина. Немедленных докладов тоже не принял:

– Всё – с завтрашнего дня! Я начинаю работу в шесть утра. К этому времени жду дежурного чиновника.

Но едва встречавшие покинули резиденцию, Муравьёв, несмотря на поздний час и полнейшую неразбериху, обычную для любого переезда, одного за другим принял нескольких незаметных и незнакомых домочадцам людей. Некоторые из них тоже приехали из Петербурга, но значительно раньше, и жили в Иркутске, стараясь не обращать на себя внимания. Другие были местными жителями. И все они загодя получили от Муравьёва задание изучить обстановку. Они передавали Николаю Николаевичу какие-то бумаги, что-то Муравьёв велел записывать помощнику, и Корсаков строчил непрерывно.

Работа эта шла ещё несколько часов.

На следующий день официальный приём остудил и насторожил многих. В зале резиденции, бывшего дворца несметно богатого купеческого семейства Сибиряковых, собрались все, кто по своему положению должен был представиться новому генерал-губернатору: чиновники, военные, купцы и промышленники, делегация думы… Все по очереди подходили к человеку, который даже в таком случае не сменил свой обычный армейский мундир на парадный. Невысокий, рыжеватый, с откинутой назад головой, что придавало ему некую высокомерность, он внимательно выслушивал каждого из подходивших, острый взгляд его скользил по говорившему, как бы просвечивая его насквозь, как бы оценивая: ну и что же ты есть, мил человек, как мы с тобой работать будем?

Почему-то почти каждого смущала раненая рука, которую Муравьёв держал на перевязи. Она сбивала с давно установленного ритуала, внося в него какие-то побочные ощущения. Неловкости в обстановке добавилось, когда Муравьёв, выслушав представление видного чиновника из горного ведомства, занимавшегося всей золотодобычей края, заявил, что он, как генерал-губернатор, вряд ли будет с ним работать. И предложил ему немедленно подать в отставку. Разверзлись небеса, и молния ударила. Причём, все присутствовавшие прекрасно понимали, что ударила она правильно, потому что деятель сей был взяточником известным. Тем не менее тайное переглядывание и тщательно скрываемая ухмылка на лицах присутствующих говорили о том, что удар был неточным. Муравьёв заметил это и не стал задерживаться и развивать вопрос в подробностях. На театрально преувеличенный удивлённый взгляд чиновника ничего не ответил. Позже узнал, в чём ошибся. Он просто не был информирован о неких тонкостях гражданской жизни.

Оказывается, ведомство весьма прочно было защищено от подобных поползновений: горные служащие могли уйти в отставку лишь по старости или по болезни. Гром прогремел, а молния-то прошла мимо… Впрочем, уже в ближайшие дни нашлись добрые советчики, и вскоре Миша Корсаков доставил чиновнику очень убедительное официальное свидетельство о его, «золотодобытчика», серьёзной болезни. Именно по причине заболевания взяточник должен был подать просьбу об отставке. Вскоре он исчез с горизонта.

Несколько лет спустя на вопрос об этих первых днях своего правления Муравьёв отвечал с видимым удовольствием: ему нравилось вспоминать, как буквально железной рукой приходилось внедрять организованность и порядок. День его был расписан буквально по часам: начиная с шести утра до позднего вечера были назначены доклады чиновников всех возможных ведомств. И горе тому из них, кто опоздает явиться более чем на четверть часа.

Николай Николаевич его уже не принимал. Если нечто подобное повторялось, виновник знал, что долго на своём посту он уже не удержится.

Из приёмной в кабинет вереницей проходили не только чиновники, но и купцы, артельщики, офицеры; шли не только русские – очень много приходило местных бурятов с жалобами на произвол различных полицейских и прочих чинов.

Не бывали в приёмной люди только одной категории. Их мнением Муравьёв очень дорожил, их советами сразу же по прибытии начал пользоваться, их знания постарался пустить на пользу обществу. Но общество их боялось, общество их чуралось. Родовитые и состоятельные иркутяне и представить себе не могли, что они могут общаться с государственными преступниками! А этих людей называли так уже без малого четверть века, с 14 декабря 1825 года… Более того: любое упоминание о давних событиях, любое напоминание об участниках декабрьского бунта, ещё заточённых в самых глухих уголках империи или проливавших кровь рядовыми солдатами везде, где становилось очень горячо, любое возрождение этих имён всё ещё расценивалось, как деяние предосудительное. Ведь люди, даже не сочувствовавшие декабристам, сразу поняли, какой позор мирового масштаба навлёк на себя царствующий дом в лице Николая I. В первый и последний раз в истории человечества бешеная злоба этого правителя заставила его пойти на международное преступление всемирного негласного закона: он приказал повесить руководителей бунта во второй раз после того, как сам Господь помиловал их, обрушив виселицу. Пойти против Бога, против Судьбы посмел только один из монархов за долгие столетия: император Николай I…

И не учитывать этого генерал-губернатор не мог, именно поэтому встречи его со ссыльными декабристами не афишировались, помощь им была и вовсе негласной. В селениях вокруг Иркутска жили Волконский и Трубецкой, Быстрицкий и Поджио, Муханов и Бесчаснов… Но открыто бывали в доме Муравьёвых только жёны декабристов – красивые, умные, не опустившиеся под ударами судьбы, – с которыми так нравилось общаться Екатерине Николаевне.

Любой шаг Николая Николаевича вызывал интерес, разносился эхом по всей Сибири. И это были отнюдь не только удовлетворение и благодарность. Целыми стаями чёрных птиц летели в Петербург жалобы и доносы. Муравьёв знал об этом, знал и о том, какие могут быть последствия, но его уже несло новое дело, оглядываться было некогда, и он во всём решил полагаться на свою удачу? везение? судьбу? И судьба к нему благоволила.

Иркутский губернатор Пятницкий, как выяснилось, крепко завяз в тёмных делах с золотишком. «Не замечаемые» им незаконные золотодобытчики, разбойники, грабившие золотонош, полиция, зачастую «не успевавшая» найти и схватить разбойников, – все они составляли невидимую сеть, исправно вылавливавшую российское золото на пользу себе, и служившую в немалой степени основой благосостояния губернатора. А поскольку первейшим делом своим Муравьёв считал наведение порядка в «золотом вопросе», то Пятницкий, естественно, забеспокоился и тут же отправил в Петербург донос о близости генерал-губернатора к государственным преступникам.

Последствий донос не имел, если не считать объяснений, которые Муравьёву всё-таки пришлось дать императору. Зато постепенно положение с добычей золота стало налаживаться. Муравьёв брался за ключевые вопросы, действовал быстро и жёстко по необходимости. Но при всех этих разнообразных делах (торговля с Китаем, борьба с откупами на продажу соли и винокурение, реформа военного устройства края, создание школ для крестьян и низших училищ, создание Сибирского отдела Русского Географического общества) он не уставал подчёркивать необходимость продвижения на восток, освоения Амура, Сахалина и… Камчатки! Да, да, давным-давно обжитая Камчатка по мнению Муравьёва требовала ещё очень многих усилий для своего развития. Именно поэтому совет императора, если не повеление, совпадали с его душевными устремлениями. Именно поэтому ещё в Петербурге он даже на день не выпускал из виду подготовку похода нового транспортного корабля в Петропавловск, позже помнил о своём обещании прислать туда согласованные инструкции по проведению исследований берегов Охотского моря и поискам входа в Амур, о чём они с Невельским обстоятельно беседовали перед отъездом. Именно поэтому, не откладывая дело в долгий ящик, сразу после получения нового звания генерал-лейтенанта Николай Николаевич засобирался в дальний путь, для чего не понадобилось даже составлять маршрут. Он был опробован уже очень давно: санным путём до пристани на Лене, затем – сплав на лодках по реке до Якутска, а уже оттуда караваном до Охотска. Отсюда – ещё один способ передвижения, морской. А там – конечная и самая дальняя цель – Петропавловск.

Неведомый Петропавловск стал объектом мечтаний могущественного генерал-губернатора Восточной Сибири с очень давних пор. Как-то, при очередном стоянии возле большой карты России (это было одним из любимых занятий с детства) он глянул на Камчатку. Нового для себя ничего не обнаружил, но на этот раз вдруг отчётливо увидел в очертаниях устремившейся в Тихий океан стремительной акулы, каковой всегда представлялся ему полуостров, некий знак свыше, указание на роль, которую может сыграть Камчатка при заботливом и внимательном отношении. С этого момента он «заболел» этими берегами.