Алексей Ухтомский – Правда сердца. Письма к В. А. Платоновой (1906–1942) (страница 34)
Ну вот, мне теперь и хочется очень восстановить, какой это был год; пусть Маша постарается вспомнить, летом какого года дядя Александр приезжал в Вослому! Пожалуйста, поговорите с нею об этом!
Так вот посещают меня картины из далекого прошлого, живые до мелочей и яркие до того, что я мог бы их рисовать. И мог ли я думать тогда ребенком, проходя мимо этих картин, о том, чтобы тотчас их забыть, ибо дальнейшего интереса они тогда не имели, – думал ли, что они вот воскреснут совсем в другой обстановке, когда я буду жить стариком на своей вышке?!
Мы ведь почти всегда проходим мимо текущего содержания жизни «мимоходом», только по касательной, схватывая для своих текущих интересов лишь поверхностные более или менее черты. Но содержание жизни и в те прошлые моменты бесконечно богато, как оно бесконечно богато и сейчас вокруг нас, когда мы знаем лишь свои горя и печали оттого, что события идут не так, как ожидалось и хотелось бы. И вот вдруг неожиданно поднимается опять в своей конкретности давно минувшее, чтобы сказать:
Но простите, что так заговорился, Варвара Александровна. Старики становятся болтливы, – как отметили древние римляне. О себе, впрочем, скажу, что старение выражается у меня не в болтливости, а в громадном затруднении перед тем, как надо говорить. Мне трудно становится «собраться с мыслями». И очень упала память на самые обыденные, сподручные вещи. Вот, например, несчастие последних дней: потерял куда-то новые, только что выданные на сентябрь-декабрь продовольственные книжки! Куда их засунул – сам не знаю! А ведь это – настоящая беда, грозящая почти голоданием. И так теперь со мною часто.
Третьего дня ко мне обратились с предложением от правления Вашего университета, не перейду ли я туда за неожиданною кончиною профессора Самойлова. Совсем не представляю себе, как бы я стал жить в Вашей сутолоке, если я начинаю тяготиться и здесь в относительной тишине. Послал отказ с сожалениями. Моя мечта была бы в том, чтобы выйти на пенсию, как только докончится мой 25-летний срок в сентябре следующего года. Только, конечно, это все мечты, а как будет в действительности, «услышу, что речет о мне Господь Бог». Это слово Псалтыря, которое любил повторять наш отец в последние годы. Из здешних событий: А. Шеляпин заболел в ночь с 22 на 23 августа. Тогда же и мои соседи киевляне за исключением Кустина. Ну, пока простите, буду рад, коли еще напишете.
61
Дорогой друг Варвара Александровна, прежде всего привет Вам от Всякого Дыхания, от Владимирской, от Ярого Ока, от Благого Молчания и от Не рыдай мене мати. Весь уголок посылает Вам мир и благословение. А Вы пожелайте от души, чтобы он сохранился подольше в поддержку и в укрепление падающим силам. Полоса жизни и истории, в которую мы вошли и в которой приходится идти, полна научения и содержания для того, кто имеет открытый слух и способность видения. Но вот чтобы сохранять слух и способность видеть, нужна бдительная дисциплина внутреннего человека; нужно, чтобы «натапливаемая баня не рассеивала своего тепла»; а для этого нужно немало благоприятных условий. Верю, что они даются Вам, ибо «блаженни изгнани правды ради, яко тех есть царство небесное».
Пожалуйста, не сетуйте на то, что я не пишу писем. Мне хочется обратить Ваше внимание на следующее. Если бы я был особенно заинтересован узнать интимное настроение и мысли какого-нибудь лица А, а мне было бы известно при этом, что это лицо А осторожно и замкнуто, умеет сохранять свои мысли внутри себя, то как бы я поступил? Всего правильнее я бы поступил вот так: я уединил бы дорогое для А лицо В так, чтобы можно было контролировать всю переписку этого второго лица В, и тут мне без труда и околичностей далось бы все мне интересное касательно А, поскольку стали бы известны его беседы с В. Не правда ли? Так вот, отдавая в этом отчет, следует в таких случаях быть сугубо бдительными, чтобы не разыгрывать пьес по тем нотам, которые тебе подставляются сторонними наблюдателями.
Очутившись в положении В, я, со своей стороны, стараюсь предупредить поскорее А, чтобы он оградил себя молчанием. Это прием, к которому прибегнул бы я в отношении А и В, практикуется гораздо чаще, чем думается. И вот тем более нужно оградить себя молчанием, пока речь вести приходится не иначе, как письменно! Бог даст, встретимся лицом к лицу, чтобы сообщиться словом, как хочется и как надо. Приходилось читать, что египетские пустынники приходили друг ко другу посетить один другого, но при этом не нарушали молчания, а, посидев один у другого и сказав привет и пожелание братским поклоном, уходили опять к себе. Так вот, что бы ни случилось еще впереди, надо бывать друг у друга самым главным – сознанием общности делания. И думаю, что мы с Вами бываем так друг у друга нередко. Можно ведь и встречаться ежедневно, и разговаривать, и жить вместе – и, однако, глубоко молчать по существу, насколько закрыто чувствилище и чуткость друг ко другу. Так чаще всего и бывает у людей, и ежедневно видим мы это! Ибо нечувствием болеют люди. А то видимое по внешности молчание, пример которого дали египтяне, было между ними, конечно, красноречивою речью: как подвигаешься, как твои паруса, благоприятно ли ведешь свой корабль под ветрами? Ну, у меня как-то покойна душа за то, что Ваш корабль держится на волне хорошо и курс его правилен. Дело хуже у меня. Поэтому не ослабляйте память обо мне и почаще приходите посетить издали мое обиталище. Жить-то приходится все труднее и труднее, дорога все уже и уже! Хорошо, если бы это значило, что все ближе и ближе к родине! Я особенно рад тому, что Ваша спутница Толчская с Вами. С нею Вам гладки будут предстоящие дороги. И будет дорого, когда они приведут вам увидеться. По почте переписываться, хотя бы и незначащими записками, нельзя. Надо пользоваться только оказиями, – когда бывают сообщения через людей. Очень был я рад, что пришлось побывать у Ваших, посидеть по-старинному и побеседовать о пережитом. Очень у них теплый уголок и так хорошо в нем чувствуется! На последних днях пришлось мне побывать у Михаила Ильича. У него все пока по-старому; очень красиво заросло все плющом. Но вокруг сильно все изменилось: перерывается прежний пейзаж ради новых насельников, и в некоторых местах трудно узнать знакомые дороги. Москву тоже во многих местах трудно узнать. Едва остаются отдельные отрывки с прежними памятками и прежним характером. А между ними длинные участки совсем другого стиля, такие чужие и сторонние! Ну, да это все неважно, а важно то, о чем напоминают эти перемены. Надо отвыкать от привычного и готовиться к новому.
Простите, милый друг. Дай Бог бодрости, крепости и разума на путях!
62
Дорогие друзья, на этих днях я видел Лёлю, и он, во-первых, велел благодарить Вас обеих за приветы в мартовские дни и, во-вторых, просил передать Варваре Александровне, что от всей души рад ее просьбе и исполнит ее с величайшей радостью. Надо придумать способ передачи его долга Варваре Александровне. По-моему, ей было бы хорошо приехать сюда денька на два-три; в личной беседе легче домекнуться, как лучше все устроить. Слышал, что у вас была Олечка и вернулась от вас повеселевшей и оправившейся. Вот, – значит, у вас там добрый дух и мирная, несуетливая устроилась жизнь! Это самое главное! А я пишу вам в прекрасный день Благовещения, потому что очень захотелось сходить к вам в гости и сказать вам родственное слово. Приехала ли ваша милая старушка в Калугу? Как сложилась ее жизнь по настоящий день? Глубокий мой поклон и привет ей и пожелание доброго здоровья и продления ее дней на радость и на духовное подкрепление любимой дочке, да и обеим дочкам, да и прочему молодому поколению, которое нуждается, как никогда, в оживлении связей с добрым преданием дедов и отцов. Царство Небесное Юрию Александровичу. Я его мало видал и встретил не более двух-трех раз. Но он оставил во мне очень прочное и доброе впечатление. Первое знакомство было в конце октября 1905 года вечером, в домике на углу 13-й линии и Большого, когда я пришел в первый раз в гости к Платоновым и в первый раз познакомился с Варенькой.