Алексей Ухтомский – Правда сердца. Письма к В. А. Платоновой (1906–1942) (страница 35)
Помните этот вечер? Были Женя, Клаша, Машенька, Варенька и Юрий Александрович, причем мы пили чай за столиком под картиной, изображающей Наполеона, прощающегося со своими ветеранами – старыми гренадерами. Другая картина, тоже хорошо памятная, изображала французского солдата в траншее, забирающего из подсумка убитого товарища «последний патрон», в то время как вдали видны уже наступающие цепи неприятеля. Картина эта, помнится, так и была подписана: «Последний патрон». В этот вечер, как сейчас помню, Юрий Александрович рассказывал об И. П. Долбне, в то время очень популярном профессоре Горного института, – как он просил осязательных гарантий для осуществления правительственных обещаний 1905 года, но советовал не полагаться на совесть, потому что ссылки на последнюю так легко оправдывают любые преступления. Что еще из тогдашних воспоминаний? Вот еще впечатлившаяся деталь: звала меня в гости Женя, кажется, дня за два до памятного нашего вечера, и предупредила, что дверь с улицы будет заперта, а надо заходить в ворота на кухонный ход и лучше не попадаться на глаза дворнику, потому что последний, такой положительный, сухонький и серьезный старичок, предупреждал, что студентов «в синих околышках» пускать на квартиры не велено! Это было обостренно-тревожное время митингов, демонстраций, стрельбы, патрулей и т. п. по городу! Я тогда и пришел не в студенческой одежде, а в желтой куртке из верблюжьего сукна и в черном картузе приказчичьего типа, – в том самом, в котором я ездил летом того года по Волге и по Уралу в качестве делегата от здешней старообрядческой общины… Натальи Яковлевны и Олечки тогда не было, потому что они еще не возвращались с Кавказа, где гостили летом!.. Ну, так вспоминаете тот вечер? Помнится, что мы и ушли с нашей вечеринки с Юрием Александровичем вместе. Как кажется, я проводил его до Среднего проспекта, откуда мне предстояло направиться к Тучковой набережной.
Впоследствии тем же путем шел я зимним вечером с Михаилом Ильичом, тоже после гостин у Платоновых, причем мы расстались с ним на Тучковой набережной: я свернул к себе, в Жуковский дом, а М. И. пошел через Биржевой мост к Зоологическому саду, около которого он тогда жил, в переулке, в белом домике… Вот ведь какие воспоминания начинают всплывать, когда тронешь давние впечатления!
Как много, много пронеслось с тех пор! Целые картины и трагедий, и драм, и комедий, а потом опять трагедий и трагедий!.. Все-таки
А вот вчера у меня была неожиданная гостья, унесенная отсюда жизненным потоком в 1933 году. Это Елизавета Николаевна Киреева, возвратившаяся из Алма-Аты и живущая сейчас в Новгороде Великом. Профессия ее относительно благодарная и питает ее. Но у нее, бедняжки, возобновилась эпилепсия, которая ее мучит и выбивает из сил.
Кому из нас, и когда, и куда предстоит еще путь и странствие? Это хорошо, что выбирает нас сила Божия из уюта и с «подушки успокоения», которое мы норовили себе устраивать! Не только свой обыденный быт, но и самое Истину, свои представления об Истине – норовили мы устроить так, чтобы они были портативны, поменьше обязывали, по возможности, не тревожили, могли бы обнадежить, обеспечивали бы «подушку под голову»!.. А пророк говорил: «Кто сказал вам, что день Господень будет для вас непременно радостным и удовлетворяющим!? Ой, люто мне, ой, люто мне! Он может быть мрачен и грозен для меня!..» Да, по-видимому, Истина дана человеку не для его успокоения и обеспечения, она существует сама в себе, а для человека, может быть, и бывает прежде всего судом, и судом страшным, ибо ею опаляется и сожигается все, что не ценно! Но вот она же и благовествует радость всем, кто имеет уши для ее услышания:
63
Дорогая Клавдия Михайловна, давно не получаю от Вас писем и хочу представить себе, что у Вас делается. Напишите о себе и о том, как идет Ваша жизнь с началом хорошей зимы, – такой настоящей русской зимы, какою не баловали нас последние годы. Теперь, под белой снежной шапкой, покрывшей крыши наших домиков и изб подлинной Руси в тихих городках и деревнях, особенно дорог уют за светящимся окошком, около огонька, когда бабушка вяжет у лампы чулок, зрелые представители семьи заняты заготовкою ужина или чтением хорошей книги, а молодежь готовит уроки на завтрашний день. Что делает Ваша милая бабушка? Готовит ли ужин Ваш муж? И кто исполняет должность молодежи? Мне иногда ужасно хочется носиться невидимкою по ночному воздуху, чтобы слетать то к одним, то к другим моим друзьям, заглянуть к ним, чтобы знать, что они там сейчас делают, как сидят, о чем говорят, счастливы ли, сыты ли, чем озабочены. Хочется побывать на любимых и родных местах, чтобы все посмотреть и послушать, а при этом своей инертной и массивной персоны не было бы, дабы она не занимала собою и не отвлекала ни моего, ни чужого внимания. А то ведь так часто приходится чувствовать, как неуклюже и неловко свое собственное присутствие служит помехою чуткому вниканию в то, чем живут люди и чем живет природа, когда они предоставлены самим себе! Недаром мы говорим, что хотелось бы узнать людей, людскую жизнь и события мира «независимо от нашего субъективного вмешательства в них»! Когда приедешь со своею персоною, то ведь «субъективное» неизбежно. В эти последние недели мне пришлось подряд три раза ездить в Москву, – все, конечно, по делам, улучил часок в одну из поездок, чтобы пойти на тихий двор с маленьким домиком – побеседовать с друзьями. Было это под выходной день. С теми же основаниями, с которыми избрал я этот вечер для гостьбы, и хозяева домика избрали его, чтобы со своей стороны пойти в гости. И мне пришлось возвращаться восвояси. Так и не пришлось повидать наших друзей. Мне писали, что М. А. была у Вас и погостила немного в Калуге. Ей очень тоскливо, конечно, после неостывшего расставания с покойным мужем. Мне очень жаль, что не удалось их повидать на старом пепелище, памятном мне с 1920 года, когда я пришел туда в средине декабря после моих поездок на родину. Была тогда тоже снежная и вдобавок морозная зима. Был солнечный день, с веселыми, искрящимися рисунками из льда на окнах. Я помню, как сиживал на ступеньках лестницы, пока мне отопрут двери в комнаты, и тут же на площадке лежали вязанки дров, оставленные дворником… Все это теперь вспоминается до мелочей. Вспоминаются и ночные походы по морозу на Покровку, где я жил. Когда увидите Вашу милую гостью, расскажите ей, что закут и закутские ей шлют сердечный привет и поклон, большие пожелания добрых путей и всякой крепости в житейском мире. Будем ждать и надеяться, что море это с его ветрами и волнами и опять принесет добрую гостью в тихий закут, пока он еще стоит. Нелюдимо наше море, день и ночь шумит оно. Про какое это море поется в этой старой песне, которая вызывала во мне волнующие отзвуки еще в далекой юности? Помню, как из помещений второй роты я, еще четвероклассником, слушал с волнением эту строфу, которая неслась из помещений первой роты, занимавшейся спевкой с преподавателем П. П. Поповым. Были сумерки в коридоре к 1-й роте, где я стоял, сгущалась холодная темнота, а воображение живо перенесло в холодный и ветреный воздух под серой, волнующейся поверхностью волн, которые плещутся с пенящимися гребнями в сумраке нелюдимого и сурового северного озера… Что это за озеро? Какое-то очень русское, очень древнее, очень давно езженное нашими предками, передавшими нам это волнение при одном лишь приближении мыслью к этим памятям. Я думаю, что это Ладожское озеро, в самом деле суровое, нелюдимое и седое своею незапамятною стариною, по которому древние новгородцы вели сообщения и с западною Ганзою, и с восточными волостями, и с северным каменным островом, куда уходили твердые и мощные духом люди душу спасать… Когда впоследствии мне пришлось быть на Ладоге и на Валааме, я почувствовал всем нутром, что это и есть то нелюдимое и суровое море, которое меня волновало когда-то и по одной наслышке!.. Или, может быть, это родное Бело озеро? Или Ильмень? Но это все тот же ансамбль, того же края, того же народно-художественного замысла!.. Вот как далеко увели меня от ближайшего ко мне мира прежние воспоминания! Но я знаю, что Вы с подругою примете все это по-хорошему, т. е. так, как будто это я зашел к Вам «на огонек», чтобы посумерничать, как бывало принято в старину, когда жизнь была тише и проще. Осмеяна у нас «Растеряева улица»; а ведь по правде-то она несравненно лучше и милее, чем болтают о ней «мудрецы»! За эти последние недели и дни скончались двое моих старых товарищей – один по Корпусу, другой по Академии: Михаил Александрович Пещанский, давний работник ГАУ, которого Ваша подруга, наверное, помнит, и Павел Васильевич Тихомиров, дельный и сильный профессор сначала Академии московской, потом Нежинского института и, наконец, Ленинградского Университета. Уходят старики, сменяется лицо земли, и смерть действует в потомстве Адамовом, вплетаясь во все ростки жизни, как повилика вплетается в поросль леса. «Смерть пришла от преступления и для того, чтобы преступление не сделалось бессмертным». Мы понимаем это древнее глубокое слово. Но оно не покрывает скорби нашей, когда смерти подвергается и лучшее, что у нас было в жизни, и наши друзья, и наши воспоминания. Ну, простите пока, родная Кл. Мих-на. Привет мой Вашим.