Алексей Ухтомский – Правда сердца. Письма к В. А. Платоновой (1906–1942) (страница 36)

P. S. Очень важно, как человек приучил себя подходить к вещам и к людям в своих попытках их понять. Идет ли дело лишь о том, как их «приспособить» к себе и к своему способу постижения? Или есть готовность узнавать и понимать их все далее и далее – такими, каковы они есть в самостоятельном их составе и содержании. Вот тут и решается то, остановится ли человек на своем Двойнике или хватит у него сил искать во встречном лице Собеседника! Если совсем простым людям эта последняя задача дается просто, почти сама собою, то для «мудрецов» тут требуется преодоление очень большого труда. Древнеиндийское сказание рассказывает, как нескольким слепцам было предоставлено узнать, что такое слон. Слепцам приходилось полагаться на свое осязание; и они стали ощупывать, каждый около себя, предмет изучения, насколько он представляется доступным. Когда изучение продвинулось достаточно и слепцы стали считать его законченным, их стали спрашивать о результатах; один из них сказал, что слон это веревка; второй показал, что, на его взгляд, это скорее столбы; третий возражал, что слон есть нечто, похожее на тряпку; четвертый усматривал в слоне толстый канат, склонный наносить болезненные удары, если его долго щупают… Вот видите: всякий сумел видеть, что мог, руководясь ближайшим осязанием. Надо дать себе отчет в том, что то, как вещь или человек открываются для нас, делаясь доступными нам, может служить только вящим застиланием от нас их подлинного значения и смысла! Когда слон показался как веревка, или как столбы, или как тряпка, или как неприятно ведущий себя канат, то эти убеждения слепцов только повредили подлинному знанию, что такое есть слон. И когда человек принял природу за мертвую и вполне податливую для его вожделений среду, в которой можно распоряжаться и блудить «sans gene» сколько угодно, это лишь закрыло от человеческих глаз ту содержательную и обязывающую правду, которою живет действительность. Ослеп, оглушился человек своими страстями, они же его идолы! И, оглушившись ими, стал он им работен, поработился им, а они стали для него принудительными. Это и есть то, что древние писатели называли «неестественностью ветхого Адама». И тогда само собою двойник застилает для человека реального собеседника. Двойник становится как экран между человеком и его собеседником, подменяя последнего двойником. Надо признать, что это бывает чаще, чем мы думаем. И нужен обыкновенно немалый труд, прежде чем экран будет пробит к собеседнику в его подлинном содержании. А научиться видеть во всяком приходящем человеке собеседника в подлинном его составе, болении и исканиях, это редкий дар, снискиваемый громадным трудом многих лет неусыпного овладения собой. Между тем многим представляется так, что чего же проще и обыденнее «понимать встречного человека»! Достоевский увидел здесь проблему и дал ее понять современникам в современных образах, тогда как она была хорошо известна прежним людям, забыта же солипсическим настроением жизни и мысли новоевропейской философии. Экран создается самим наблюдателем и выявляет пороки последнего. Вот, например, ходячий стыд среди персонажей Достоевского: Федор Павлович Карамазов. Стыд отвращается от прекрасного, стыдясь его и стремясь его осрамить в глазах других в свое оправдание. Вот удивительное боление, в котором люди запутались так давно, как и помнят свою историю. Стыдится Федор Павлович мира Алеши.

64

Весна 1938

Дорогая Клавдия Михайловна, хочу рассказать Вам о своей поездке в Москву, из которой только что возвратился. Встретились дела, заставившие сдвинуться с моего привычного покоя, как это ни тяжело для моего привычно-оседлого образа жизни с текущим делом, которое легко сбить, но не так легко потом опять настроить. Остановился в Охотном ряду, которого невозможно узнать тому, кто был тут двадцать лет назад. От линии домов бывшей Моховой улицы, в которую входит университет, и вплоть до Неглинной и Кремля – почти все удалено. Тут осталась только группа построек, примыкающая к Историческому музею, а с другой стороны постройка Манежа, заинтересовавшая решающие инстанции своими архитектурными фокусами. Образовалась очень большая площадь. От места, отвечающего приблизительно прежним Иверским воротам, посредством метро очень быстро попадаете Вы, с одной стороны, в Сокольники, с другой, к Пречистенским воротам и к Крымскому броду. Скоро будет такой же путь к Серебряному бору, в Покровское-Стрешнево. Для того, чтобы увидеть коренную Москву, надо там пожить, а не проскочить проездом, как это приходилось сделать мне. Коренную Москву надо разыскивать в Замоскворечье, где еще сохранились типичные маленькие домики с палисадниками и садиками на дворах, прочные купеческие усадьбы и изредка церкви, пережившие века. Не менее того нужно было бы идти к Яузе и за Яузу, к Покровской и Рогожской заставам, – поискать там коренного московского человека. Есть он, конечно, и на Остоженке, и в Хамовниках, и в Ямских, и на Басманной. Но здесь он уже менее характерен! В центре же коренного москвича почти нет, а преобладает наезжий отхожий человек, промышляющий на Москве, да иностранные фигуры типа «интуристов». Сии последние воспризнают себя и свое, а также себе подобное в американизированных постройках Охотного ряда, но разглядывают, как диковинку, через монокль случайно затерявшегося коренного москвича и подлинные памятники московской жизни.

Я передал Олечке свой долг – тысячу рублей для передачи ее сестре по мере надобности. Очень рад, что сложилась возможность это сделать. И у Вашей подруги будет случай побывать в Москве – легче и ранее, чем откроется оказия сюда. Сам по себе московский метро – сооружение, конечно, грандиозное. Отдельные участки его выдержаны в разных стилях. Впечатление получается, во всяком случае, интересное. Кроме всего прочего, очень вместительные залы на случай, если населению придется искать убежища от воздушного нападения. Мне очень хотелось видеть предметы, отрытые из московской земли при постройке метро. Как слышно, – было найдено немало очень замечательного материала. Подумать вот, сколько наслоений исторического материала должно было уложиться в московскую почву, в старинные колодцы, в клады, в остатки старинных построек. Как было слышно, за Неглинной, близ Кутафьи, были найдены остатки Опричного дворца, строенного Иваном Грозным. В набеги татар, в литовские нашествия, в наполеоновщину хоронили и закапывали на будущих пожарищах всевозможный скарб, из которого многое могла сохранить земля!.. Но мне так и не удалось пока видеть эти интереснейшие остатки. Кроме всего прочего, поездка теперь хороша тем, что дает повидать весеннюю природу, такую чистую, свежую, радостную своим воскресением. Map. Ал. очень огорчена тем, что утратила нить, связывавшую ее со стариком. Желтофиоль не могла разыскать его. Сказать кстати, мне хотелось бы, чтобы Варя понимала, насколько нужна осмотрительность в отношении Желтофиоли. Это человек с сильно поломанной жизнью, с большими надрывами, не простой для понимания и не простой для самого себя. Последнее обстоятельство говорит, что это человек и не очень владеющий собою, т. е. и не очень отвечающий за поступки. Одним словом, это патоорганизация, довольно близкая с Над. Ив. Кетаваниной. Однако буду говорить опять о весенней природе, которая так радует глаза и душу, когда видишь ее милые образы, проходящие мимо вагонного окна. Свежие, свежие березки, рядом с ними вся усеянная серебром черемуха; за ними – налившиеся немного маслянистою зеленью, отошедшие после зимы елки, очень довольные всеобщим обновлением!..

Слышал, что матушка Ваша чувствует себя лучше. Передайте ей, пожалуйста, низкий поклон от меня. Пусть ничем не нарушается Ваш дорогой уют около дорогой старушки, которой дорого, как никогда, окружение родными и близкими по духу людьми. Мне говорили, что у Вас пребывает дополнительная квартирантка, которая нарушает Ваш мир. Это, конечно, очень тяжелое осложнение, к которому прежде всего надо отнестись очень внимательно. Никогда в прежнее время не прочувствовалась в такой мере, как ныне, мудрость предупреждения: о всяком слове праздном, которое скажут люди, придется дать ответ в день судный! И далее: нет тайны, которая не узнается! Но для того, чтобы в самом деле сохранить владение словом, надо всемерно сохранять духовное спокойствие, не дозволять себе раздражаться, соблюдать терпимость к бедным, бедным людям, которые так часто ведь и сами не знают, что творят! Буду ожидать от Вас и от Вари письма. Хотелось бы знать о том, как у Вас живется. Хотелось бы услыхать, что живете опять вчетвером и так, что всем более или менее покойно и мирно. Вообще-то говоря, о покое и мире говорить в наши дни нелегко. Это исключительные условия, если они есть. Но искать их надо тем более, чем более они редки… Что-то бедный Константин Андреевич? Судя по дошедшим оттуда вестям, его положение трудное, и надо пожелать ему от Бога доброго, мирного, непостыдного конца. По-видимому, туберкулез перешел уже в кишечник, ослабевает работа сердца, опухают ноги, держится упорный понос при очень ослабевшем аппетите. Нельзя не признать, что жизнь человеческая – плачевна, съедает ее какой-то внутренний порок. Совсем рядом идут в ней и горе и веселье, и пение и плач! Простите. Жду писем.