Алексей Ухтомский – Правда сердца. Письма к В. А. Платоновой (1906–1942) (страница 38)
Ну, ладно! Как там потом удастся, неизвестно. А сейчас я мысленно побывал у Вас и с Вами, и мне очень хорошо было побеседовать с Вами на новоселье с надеждою на то, что потекут теперь Ваши дни по-новому, на радость дорогой бабушке, которая своим присутствием согревает и меня на далеком расстоянии и тем больше Вас, своих ближайших любимых людей.
Простите. Всего, всего хорошего.
67
Дорогая Клавдия Михайловна, побывала здесь в закуте Ваша подруга и порассказала о калужском житье-бытье. Еще до приезда сюда она жаловалась, что стало в природе тихо, замолкло их новоселье, что бывает до Петрова дня! Молчаливыми вечерами слышен только треск кузнечиков, по старой памяти стрекочут стрекозы. А уж и им виден скорый предел! Придут холодные вечера, за ними еще более холодные ночи, студеные утра, – не до стрекотанья будет и им. Молчалив по ночам лес под конец июля и в августе; холодно бывает в это время спать на дороге путнику, хоть и подваливает он под себя нарезанных ветвей побольше, а сам закутывается в армяк! Хорошо только утро, – так хорошо утро в глубоком лесу, что не забыть его тому, кто его там встречал!
Посинеет бледное небо, появятся розовые и красные блики на вершинах елей и сосен, и вдруг лесная тишина прорежется мощным, радостным криком журавля с соседнего болота! Это он заиграл зорю, – оповещает лагерь своих сотоварищей, что скоро пора будет вставать… «Изыдет человек на дело свое и на делание свое даже до вечера; яко возвеличишася дела твоя, Господи, вся премудростию сотворил еси: исполнися земля твари твоея!..» Приходилось ли Вам ночевать в лесу-то и встречать утро в нем? Это незабываемо прекрасно! Только сразу чувствуется там перелом от июньской неугомонной полноты жизни к более суровым тонам замолкающего, а затем и умолкнувшего леса, вспоминающего про предстоящую осень и стужу, и зимнюю тишину.
Подруга Ваша завезла сюда портрет бабушки с дочкою, который стоит сейчас у меня на полке с книгами. Очень я был рад ему! Передайте, пожалуйста, милой нашей бабушке поклон низкий до земли и пожелание ей доброго здоровья, многих лет на назидание и радость всем друзьям и знакомым. Слышу, что Ваше жилье теперь повеселее прежнего. Главное – зелени много, заросший сад дает уют и тишину, да и доброе занятие по уходу за растениями. Всего, всего Вам доброго на новых местах.
Я представляю себе, как у Вас протекают эти дни. На 22-е подруга Ваша, наверное, была уже в Калуге. В этот день, наверное, были Вы все вместе, с Марьей Александровной. И я был мысленно с Вами, чувствуя уют и добро в собравшемся и мирном обществе. Хорошо, что Машенька поотдохнула в эти немногие дни в Ваших добрых местах, пока есть возможность не возвращаться на службу!
У нас здесь стояла тягостная жара. На моей вышке было как в парнике! Отбивало возможность работать! Подруга расскажет, как пригревало всех нас! Теперь стало значительно прохладнее, и сейчас я пишу эти строки за своим письменным столом совершенно так же, как делается зимою в умеренно натопленном кабинете. Передайте Вашей подруге, что закут шлет ей сердечный привет и поклон от всех его насельников. Я читаю оптинскую книгу, вспоминаю давние годы, когда приходилось соприкасаться с людьми и с путями, так или иначе питавшимися калужской Фиваидой. Как удивительно, до самых мелочей, восстают пред памятью давно прошедшие дни, и, как только что пережитые, поднимаются впечатления от соприкосновения с людьми, которыми были наполнены дни. Большое, большое спасибо за эту прекрасную книгу о недавнем прошлом, которое покрыто семью печатями для множества тех, кто сейчас приходит в жизнь, и которое, однако, живо, как только что пережитое впечатление, и как мысль, которою будут питаться будущие поколения, – подобно тому, как мы питаемся сейчас тем, что было уловлено, найдено и записано в Сирии, Египте и Греции и на все будущие времена и искания человечества! Найдено и записано многое множество тяжелых и трудных для человечества истин, от которых хотелось бы отделаться самоудовлетворенному и самоуспокоенному укладу жизни салонных и бульварных людей, но к которым опять и опять возвращается всякий, более внимательный, более любящий и более глубоко вглядывающийся в жизнь человек.
Надежда Ивановна посылает поклон до земли Варваре Александровне и жалеет, что не ей приходится подавать пенки от перевариваемой прошлогодней айвы и виктории. Уж очень коротко побывала она на вышке, не успели оглянуться, как проскочили мимо нас эти краткие дни. На мои указания, что «четырех пудов» все-таки нет и что это явное преувеличение, старуха уверенно отвечает: «Вот переварю все, так и будет четыре!» Стала старуха очень слаба и утомляема. Норовит так или иначе удрать на базар; а оттуда еле доплетется домой и потом жалуется, что все болит.
Я тоже стал очень утомляем, тем более, что все умножаются разные неприятности от приятелей и неприятелей. Ну, это, конечно, в порядке вещей. Напомните, пожалуйста, Варваре Александровне справиться о Капитолине Васильевне и Анне Васильевне. Где они? Живы ли? Как и чем живут? Если они живы, хорошо бы узнать их адрес. Ну, а что же московская старуха? Увидим ли мы ее? Нельзя ничего уверенно сказать о том, что предстоит в более или менее близком будущем. Тем более, хотелось бы повидаться, пока это выполнимо. И это при всем том, что мимолетные свидания дают чрезвычайно мало. Вспоминается только, что древние отцы заходили друг к другу всего лишь для того, чтобы посидеть вместе и помолчать в присутствии спутника!
Простите. Всего хорошего.
68
Дорогая Варвара Александровна, сижу на берегу Москвы-реки и пишу Вам после долгого, долгого перерыва. Когда придется увидеться и поговорить, для Вас станет понятно, отчего я молчал и почему лучше было молчать. Жаль очень, что на этот раз, когда мне приходится пробыть здесь несколько дней, все-таки не удалось увидеться. Но это, очевидно, так надо, ибо причина, задержавшая Вас в Калуге, совершенно исключительная. Как неожиданно ушла Клашина сестра! И как неожиданно стали уходить люди! Недавно один мой старый сослуживец, профессор Константин Михайлович Дерюгин скончался, присев на бульваре у Чистых прудов на скамеечку. Было это вечером, он торопился после московских хлопот домой. По-видимому, второпях он немного задохся и присел отдохнуть. Нашли его часа через два, уже остывшим. Дело было поздно вечером, и прохожим было долго невдомек присмотреться, что это тут так неподвижно сидит человек! А это был очень полезный работник, многолетний исследователь фауны Баренцева моря, потом Ледовитого океана, наконец Охотского и Японского моря.
Только что решено было выбрать его в Академию наук в действительные члены. А он и не дождался. Что касается меня, живу я пока по-прежнему, т. е. меня окружают пока те же люди, те же комнаты, те же книги. Но события идут по-другому, и нелегко. Очень часто есть, о чем поговорить хочется. Но ведь даже и при свидании очень редко удается сказать действительно то, что надо. Вы это хорошо знаете. Так что и здесь, может быть, к лучшему, что следуем Благому молчанию. Очень был рад повидать Ваших сестер в их тихом уголке, памятном по многим годам, которые успели в нем протечь для всех нас. Сегодня надеюсь еще раз побывать у них и повидать всех. Вот только Вам не придется оставить вахту около больных стариков. Дорогой старушке Марье Андреевне мой поклон до земли. Пусть не грустит сверх меры. Ее отцы, и деды, и брат служат ей напоминанием о том, что не имеем зде пребывающего града, но грядущего взыскуем. Значит, и живем здесь, как на станции, пока не позовут ехать далее. Закут мой Вам всем шлет привет и поклоны. Он Вас всех любит и вспоминает, желает крепости и сил, и разумения, и рассуждения, и радости о том Главном, ради которого живем и в котором все живы, хотя бы и уходили в свое время отсюда. Буду надеяться, что еще придется побывать Вам в закуте, хоть до лета об этом думать не приходится, конечно. Если все будет по-хорошему, летом буду ждать Вас на старых местах… А сейчас сижу я у Крымского брода, на том самом месте, где когда-то казаки Трубецкого вплавь перебрались из Замоскворечья на поддержку нижегородского ополчения, дравшегося с поляками за Чертольские ворота. Это был решающий бой, после которого поляки уже не могли более поддерживать кремлевские польские отряды, осажденные ополчением. По-видимому, здесь же перехаживали с той стороны в прежние годы татары при своих набегах на Москву. Теперь тут цепной мост, по которому с шумом проносятся трамваи и автобусы по направлению к Калужским воротам. Но вот и еще другое воспоминание: когда-то Василий Шуйский выходил Калужскими воротами со стрелецкими полками против тушинцев и с успехом гнал их до Данилова и далее. И третье воспоминание, которое возобновляется передо мною почти всякий раз, как приходится идти Калужским шоссе мимо Нескучного: Наполеоновская армия осенью 1812 года, сто двадцать шесть лет тому назад, выходила здесь из Москвы на Старую Калужскую дорогу, направляясь к Малоярославцу; Наполеон приказал готовить первый ночлег в Нескучном, предполагая отсюда наблюдать взрыв и разрушение Кремля, порученные арьергарду Мортье. Однако почему-то его уговорили остаться еще на один ночлег в Кремлевском дворце, день был пропущен, и, как кажется, это спасло Кремль от общего разрушения, так как из-за дождя и ненастья на следующий день можно было осуществить лишь отдельные взрывы. В Нескучном теперь отделаны залы и салоны на тот лад, как было при Екатерине. Жаль только, что прекрасный парк так сильно поредел и постепенно заселяется постройками! Ну вот, немножко из тех воспоминаний, которые толпятся на душе при виде московских памятей… Надежда Ивановна стала старенькой, старенькой и слабенькой. Походка стала какая-то новая, очень медленная и солидная, как будто с некоторой претензией на торжественность; из другой комнаты слышно только: «ши-ир ши-ир, ши-ир ши-ир…». Настроение у нее, можно сказать, торжественное. Нет-нет да и скажет хорошие, умные мысли. Готовится к концу пути своего. А в общем настроение у нее довольно светлое. Особенно меня радует, что у нее явилось то, что можно назвать «рассуждением» в том, действительно дорогом смысле, как о нем говорили отцы. У нас с некоторого времени под рассуждением имеют в виду или «резонерство» несносных интеллигентов, или французское «козери». Это ведь неимоверно далеко и даже противоположно тому «дару рассуждения», который открывается труженику на конце пути после того, как поочистился внутренний человек и прибрался в своей горнице… Прочел письмо, написанное к Вам креолкой. Вот бедный, изломанный человек, которому будет все труднее и пустыннее среди множества людей, по мере того как будут уходить годы и силы! Тут, конечно, лучше пройти своей дорогой и оказывать помощь только так, как правильно написали Вы. Но поддерживать переписку, конечно, не надо. Простите. Всего, всего хорошего.