Алексей Ухтомский – Правда сердца. Письма к В. А. Платоновой (1906–1942) (страница 33)
Что знаете Вы о Ваших: о Наталье Яковлевне, об Ольге Александровне? Добралась ли Ольга Александровна до Кавказа? Как вы с Татьяной Александровной? Вообще, дайте же знать о себе и о Ваших! Я буду очень ждать. <…>
58
Великую радость доставили мне, мой добрый друже, Варвара Александ-ровна, присланными памятками от Троицкого собора Сергиевой Лавры, от благодатного леска близ Гефсиманского скита, с могилы Владимира Соловьева, которого я, кстати, читал в последнее время и, значит, был с ним в общении. Необыкновенная радость и в том, что Вам так неожиданно открылись запечатанные двери Троицкого собора и преподобный Сергий принял Вас, свою гостью, с любовью и благословением! Спасибо Вам за прекрасное и живое описание всех этих событий, – я так живо ходил мыслью за Вами по родным дорожкам Святой Лавры, посада, Гефсимании! Царство Небесное нашим отшедшим отцам и братиям, да не оставит Господь и нас на путях наших, болезненных и скорбных вдали от Него и Света Его! На Переяславской улице, где Вы были с Ольгой Александровной, жили и мы с тетей Анной в бывшей тогда частной гостинице «Москва», где потом помещалась женская гимназия. Это самый угловой дом у переулка, отделяющего названный дом от новой Лаврской гостиницы; а напротив через улицу – старая Лаврская гостиница. Жили мы там, во-первых, во время моих вступительных экзаменов в Академию в августе 1894 года, потом во время моего пребывания на I и II курсах Академии. Здесь в 1896 году весною тетя перенесла тяжкую болезнь – рожистое воспаление лица, головы и туловища. В бытность мою на III курсе мы жили на Нижней улице. Наконец, когда я был на IV курсе, мы жили в так называемых Кокуях, за Лаврою. Там началась и последняя тетина болезнь, мое «страстное время», – как Вы когда-то прекрасно выразились.
Живу я сейчас не особенно важно. Ослабели мои силы. А тут приходится еще ездить дня на четыре еженедельно в Петергоф в тамошнюю лабораторию. Отдыха у меня нет. Продолжаю и лекции (на рабочем факультете). Поэтому чувствую себя сильно измотавшимся телом и нервами. В связи с поездками из Петрограда мне не удается прийти, как следует, к Елизавете Андреевне и Татьяне Александровне, как хотелось. Назначали мы два вечера, и в оба у меня оказывались затруднения – приходили экстренные посетители и надо было оставаться дома. В другие вечера приходил к ним, но заставал у них фестиваль, – и тогда посидеть не приходилось! Вот и сейчас мне удобнее будет занести это письмо по дороге на вокзал на почту, чем заходить с ним на 10 линию, – так что получите Вы его не через Елизавету Андреевну. С последнею, я надеюсь, мне все-таки удастся еще повидаться в эту пятницу вечером, когда я вернусь из Петергофа. Она, кажется, еще будет здесь! Тогда, может быть, напишу Вам еще. А если нет, то по почте пошлю дополнительное письмо в самом непродолжительном времени.
Вы ежедневно проходите мимо Иверской, как вижу из Вашего письма. Вспомните, что там же, в здании Исторического музея, стоит и празднуемая сегодня Владимирская икона Матери Божией. Мысленно кладите пред нею поклоны за меня, за всех нас, за русскую землю, да не оставит она нас
59
Дорогой друг мой Варвара Александровна, примите мое приветствие со днем Великомученицы Варвары, прошедшим днем Первозванного Апостола Андрея и наступающим днем Святителя Христова Николы. Прилагаю письмецо сегодняшнему имениннику Владыке Андрею. Надеюсь, что найдете пути для передачи. Хорошо, что передали ему предназначавшееся мне, – это Вам Бог внушил. Я здесь как-то втянулся в температуру квартиры и живу сносно, да ведь у меня есть и что надеть! На днях выдали фуфайку из иностранных подарков, да из Рыбинска пришли теплые чулки. Передайте, родная, и прочие вещи, мне предназначавшиеся, нашему узнику. В записке, которую прилагаю для него, я кое-что исправил, дабы сделать ее безопасною. Если найдете нужным что-нибудь еще изменить, пожалуйста, измените. Всего, впрочем, не угадаешь, что может дать пищу чиновникам, если записка попадет в их руки. Надо помнить о периодических повальных обысках, которым подвергаются обитатели этих учреждений. А Владыка Андрей, пожалуй, не уничтожит письма, которого долго ждал. Пожалуйста, поскорей сообщите мне, удалось ли передать. Напишите, что бы ему переслать отсюда! Что его поместили в Бутырке, это и хорошо и худо: хорошо в том отношении, что там содержание несравненно свободнее и человечнее, чем на Лубянке; худо в том, что помещают туда затяжных узников, которых не предвидят скоро выпускать или судить; это обычно же арестованные, следствие которых почему-нибудь затягивается и отлагается до дополнительных данных. Это так для арестованных, числящихся за ВЧК.
Возможно, конечно, что в данном случае дело идет и иначе.
Переживая годину моего пребывания на Лубянке, – все так вспоминается до мелочей! Очень я счастливо, по милости Божией, отделался! В сущности, только стечение обстоятельств, маленькая бумажка от Петроградского совета, бывшая в кармане, остановила предприятие ухлопать меня еще в Рыбинске! Помню, как в дежурке рыбинской Ч-Ки, в момент окончательного заарестования, солдат сказал мне: «Дело идет о жизни человека», – а затем вошедший, коренастый, пожилой и какой-то весь серый человек голосом привычного бойца со скотобойни спросил, все ли готово, и затем обратился ко мне, как к предназначаемой к убою скотине: «Ну, иди…» Это он пока повел меня в подвал. Но он же потом, как слышно, кончает за углом, в саду, «приговоренных» и там же зарывает, или ночью увозят их в больничную мертвецкую. Помню, что они были неприятно поражены, когда меня через несколько часов было решено отправить в Ярославль! Это был самый опасный момент!
Посылаю Вам маленький гостинец: немного спирту для йода, баночку сгущенного молока из заграничного подарка и две плитки шоколаду. Как я просил бы Вас оставить все это у себя и скушать с сестрами! Уверяю Вас, что посылать это Владыке Андрею
Я очень устал за текущее полугодие и рад, что приближается перерыв лекций. На следующей неделе должен быть конец семестра. Никогда так не ждал его, как в этом году. Надеюсь, что очень скоро сяду за писание Вам большого письма. А Вы сообщайте поскорее о новостях у Вас и Владыки Андрея. Прошу святых молитв у преподобного Сергия, у Владимирской, у Тихвинской, у Василия Блаженного и на Опухтинке, куда, пожалуйста, соберитесь вместо меня поклониться красоте и благолепию.
Елена Александровна Макарова из Рыбинска, так много хлопотавшая в прошлом году о моем освобождении, просит дозволения пересылать на Ваше имя деньги и посылки для Владыки Андрея. Я, не списавшись с Вами, ответил за Вас, что Вы согласны. Поэтому не удивитесь, что будут посылки.
Простите!
60
Дорогая Варвара Александровна, спасибо Вам за доброе письмо. Очень хотелось бы поехать к Вам в Москву, но думаю, что это не удастся сделать по двум причинам: во-первых, денег нет; во-вторых, занятия, можно сказать, на носу, и университет меня не пустит тем более, что я ведь два месяца прогулял (не выходил из дома).
Сегодня день Нерукотворного Образа. Приветствую Вас со вдохновленным Праздником наших отцов и дедов – Третьим Спасом. Да не оставит он и нас, – сирых и отверженных, последних насмертников, – Своею Благодатию!
Вот хочу обратиться к Вам с большой просьбою. Когда увидите сестру Марью, добейтесь от нее, чтобы она вспомнила более или менее точно тот год, когда покойный дядя Александр Николаевич приезжал в Вослому. Это было летом. У меня остались отрывочные воспоминания: всплывает пред памятью переезд на пароме через Волгу под Рыбинском; серый, ветреный и холодный день… Потом всплывает новый отрывок: мы все уже в Восломе, – под вечер, на поле близ усадьбы, где мечут стог сена; солнечно, тихо, день склоняется к паужину; на стогу и около него возятся все ближайшие знакомые люди; а на отаве сидят дядя Александр, отец, мать, тетя и мы – дети. Вот видите, за последнее время, особенно во время болезни, у меня развилась новая очень приятная, но и мучительная способность: стоит мне закрыть глаза и лечь на бок, как начинают восплывать с совершенной живостью, во всех мелочах, такие далекие моменты жизни и прошедшие когда-то картины, которые, казалось бы, не имеют уж давно никакого значения для того, что у нас теперь! Так вот и сегодня вдруг восстановилась для меня следующая картинка, – восстановилась оторванно от остального, что я перед тем думал. Сидя на этот раз у письменного стола, я закрыл глаза и вдруг увидел, что я еду в телеге, в которой сидит нянька Манефа Павловна и правит веревочными вожжами; мы заворачиваем с широкой дороги, идущей от Восломы, направо в Дерьбу, а нянька, находящаяся в очень хорошем настроении, говорит: «Княгиня у нас умная, опять свезла деньги в банк…» Я знаю при этом, что мы это едем в целом поезде: впереди едет тарантас, в котором сидят отец, мать, дядя Александр Николаевич, тетя Анна и брат Александр. Кроме того, едет с нами «разлюли», в котором сидят сестры. Это мы едем по Восломским лесам и полям, которые мои родители показывают приехавшему дяде Александру, не бывавшему в Восломе с тех пор, как он вышел в отставку из флотской службы и поселился в Рыбинске… Едем мы шагом, рассматривая каждую дорожку, пруд или лесную постройку… Тут теряются мои воспоминания, – становятся отвлеченными… Кажется, что мы едем в Николаеве и Желтово. Но вот опять вдруг всплывает очень яркая и совершенно живая картина! Посреди густого леса – поляна, а на поляне старый серый дом, кажется – с крытым двором. Тут наш поезд останавливается, и слышатся голоса из передних экипажей. Дом кажется нежилым, заколоченным. Что это за дом, стоящий серым пятном на темном фоне хвойного леса? Кажется, это Васильевское, строенное когда-то дедом Николаем Васильевичем с мечтою здесь поселиться на последние старческие дни… Это не осуществилось; дедушка поселился в Рыбинске и скончался в том домике, который покамест не покидает меня! Но вот сейчас этот старый серый дом в лесу, в вечерней прохладе проходящего солнечного дня стоит передо мною как живой. Т. е. стоит, как живой,