Алексей Ухтомский – Правда сердца. Письма к В. А. Платоновой (1906–1942) (страница 32)
Есть, однако, факт, который надо назвать архетипом всяческих фактов, это – Смерть. На ней рационалистическое преодоление не имеет никакой силы и остается воочию без всякого реального значения! Проблема смерти в пределах рационалистического постижения оказывается совершенно неприступной! Что бы ни придумала сказать о ней человеческая теория, или философия, она остается во всей своей трагической неподвижности и неприкосновенности!
Для рационализма является, впрочем, возможность, к которой и прибегает парижский профессор биологии Ле Дантен, – попытаться просто отрицать самое существование проблемы смерти на том, например, основании, что, дескать, мы не располагаем никаким личным опытом смерти. Зато мы знаем опыт смерти любимого, а это гораздо важнее! Ясно, что подобный прием отличает лишь неспособность подойти к данной вечной и страшной проблеме: парадоксом не спастись от колебания почвы под ногами! Отказ от проблемы не есть решение ее!
Итак, где же и как решается эта вечная проблема человеческого сознания?
Она решена радикально только Христом, и решается каждым из нас только во Христе, – решается не иллюзорно – т. е. каким-нибудь мысленным усвоением и примирением с фактом смерти, – а реальным преодолением смерти Воскресением.
Можно сказать, что все содержание христианской жизни есть усвоение в свою жизнь Воскресения Христова!
Ну вот Вам еще некоторое пояснение к тому, что я писал в предыдущем письме! Кстати, пожалуйста, не бросайте этих писем. Может быть, впоследствии они пригодятся, чтобы развить и распространить эти начатки мыслей дальше, пока же птицы, давно кружившиеся в моей душе, не улетят от моего слабеющего и заметно стареющего внимания!
Ну, что же сказать Вам о здешних делах? В воздухе носятся все слухи и ожидания, что придут «союзники» и «барин нас рассудит».
Нет достаточных нравственных сил в народе, которые дали бы основу для здоровых новообразований, – опереться в народе не на что. Казнимые все лишь озлобляются более и более, вместо того чтобы стать разумнее. А это признак действительного падения, «болезни и смерти». Надо смотреть на вещи открытыми глазами, не стараясь утешать себя и отдавая отчет в том, что происходит, сравнивая с тем, что предуказано Писанием. Только при таком отношении можно самим отречься от прельщения! <…>
55
Хороший друг, Варвара Александровна, вот, говорят, скоро и писать будет нечем и не на чем! Сейчас слышал я, будто новым декретом ограничивается до крайности возможность приобретения письменных принадлежностей! Молчание утвердится на Руси еще шире и глубже, чем есть сейчас! Молчит русская мысль, заглохло русское слово. Его заменили нечленораздельные вокализации вроде «совдепов», «совнархозов» и прочей дряни… Какое тяжелое, тяжелое, темное и тупое, безвыходное время!
Мне вздумалось побеседовать с Вами, пока есть еще свободный листок бумаги и перо с чернилами. По-видимому, мы будем ценить эти блага в близком будущем так же, как ценим теперь хлеб, масло и сыр, вспоминая о них по вывескам, красующимся – по старой памяти – на булочных и молочных лавках!
Что же наконец будет? Придется вернуться, видимо, в глубину Средневековья, чтобы сызнова изобретать способы сообщения слов, мыслей и проч. на расстоянии! <…>
Занятия осеннего семестра у нас закончились. Н. Е. Введенский сегодня уехал домой в Вологодскую губернию, оставив на меня лабораторию. Буду пробовать на праздниках работать, по старой памяти, в лаборатории. Хочется тряхнуть стариной и заняться экспериментальной работой, хотя это и похоже на старческое желание подбодрить себя, что, мол, не совсем еще устарел и вот, мол, инструмент не валится еще из рук…
Вообще-то настроение тяжелое. Конечно, было бы тяжело пережить изгнание из университета. А вот оно ожидает многих из нас, – если только большевистские проекты успеют увидать свет! Если все будет продолжаться так, как идет теперь, то наш университет переживет общие перевыборы преподавательского состава в феврале-марте!
Да будет во всем Святая Воля Божия! Молитесь обо мне!
Отпраздновал с особо хорошим чувством день памяти тети Анны. Царство ей небесное. Двадцать лет уже, как я расстался с нею.
Посмотрите, какие тяжелые годы для меня эти «восьмые» в десятилетиях! В 1898 г. скончалась тетя. В 1908 – скончалась сестра Лиза вскоре после мужа. В 1918 – общерусская разруха, несущая гибель множеству ближних вокруг нас. В 1888 не было чего-либо особенно тяжелого, но все-таки год отмечен значительным переломом в моей жизни, – это год поступления в Корпус.
Кстати, бедный Нижний, – как говорят приезжие, – переживает бедствия наших дней особенно остро, жители совершенно подавлены жестокою волною, которая их поглотила. А наш Корпус занят Совдепом и красноармейцами, все загадившими до крайности. Много священников поплатились жизнью. Расстрелян Владыка Лаврентий.
Так тяжело представить себе милые стены и комнаты родного Корпуса, где пережито так много светлого и доброго, в руках диких вандалов!
Будем твердо верить, что все свершается ради наступления лучшего. <…>
56
Сегодня, когда начинало уже темнеть, мне пришлось проходить чрез Сенатскую площадь. Встречались отдельные темные фигуры прохожих, сверху темнело зимнее небо, темнели дома и деревья сада у Петровского памятника; блестели фонари и лили свой синий свет во мглу и на снег. И вот понеслись во мне мысли о давно прошедшем, происшедшем над этими местами… Давно, давно господа интеллигенты задались у нас несчастною мечтою – обратить русский народ «в свою веру», сделать его таким же, каковы они сами, полагая, что они-то сами хороши, и благородны, и просвещенны, и умны и пр. и пр. Главное же – горды, самолюбивы и «с собственным достоинством». Но долго-долго внутреннее чутье русского народа, – здоровое чутье простых и немудрящих, но верных отеческому благочестию людей, – ограждало и остерегало от барских затей! Не удалось поганцам декабристам то, что затевали на этой самой Сенатской площади, – сорвалось! Помните, как преподобный Серафим Саровский прогнал от себя одного из декабристских «деятелей», вздумавшего прийти к нему в лес Саровский за благословением?.. Когда в это время к отцу Серафиму подошел его ученик отец Иоасаф, то увидел старца необычно расстроенным и разгневанным, тогда как удалявшийся военный, изгнанный отцом Серафимом, уходил подавленный, утирая пот с лица… «Вот как они хотят замутить нашу Россию», – говорил отец Серафим, указывая отцу Иоасафу на густую муть, поднявшуюся со дна источника, около которого они тогда стояли… Не удалось тогда поднять эту муть поганцам декабристам! Но что не удалось тогда, исполнилось наконец теперь! Старые затеи «мутных душ» получили в наше время свое осуществление: более испоганить нашу Русь уже нельзя, – Русь перестала быть Святою, она покрыта нечистотою с головы до ног, она стала блудницей, вся бесновата, опозорена, искажена… Народ стал наконец таким же, какова его интеллигенция!.. Цель достигнута… И звучит вещей правдой то, что было сказано Львом Толстым в его дневнике: «В тот день, когда русская интеллигенция добьется своего, т. е. сделает народ таким, какова она сама, народ погибнет!» И вот эта самая площадь, думалось мне, помнит первое начало, первую попытку или прелюдию интеллигентской смуты на Руси! Бродят ли сейчас темные души тогдашних темных «деятелей» по этой темной площади, мучаясь от сознания, что плоды их затей достигнуты – народ погиб?!
Каково было мое удивление, когда, придя домой, я заметил, что эти мысли мучили мою душу на Сенатской площади как раз 14-го декабря – в годовщину декабристского мятежа. Точно сама площадь напомнила мне своим видом и какими-то своими деталями: сегодня, дескать, мой «праздник» – память первых начатков интеллигентского беснования! А я еще, идя по площади, старался восстановить пред собою, где стояли тогда конногвардейские пушки, откуда пришел гвардейский экипаж, где пыталась атаковать кавалерия, куда в конце бежали мятежники, как могла «рассыпаться картечь» (по описаниям современников) по Галерной улице…
Так вот в какую годину пришлось мне быть на Сенатской площади, среди теней далекого прошлого! Ровно через 93 года после тогдашних событий, прогремевших здесь, бесы действительно возобладали над несчастной страной и народом! Но я опять и опять верю, что бесноватый еще будет исцелен Всемилостивым Христом и будет сидеть при ногах Его, умытый и благообразный! Это нужно было, чтобы муть поднялась со дна источника, дабы не были скрытыми, но объявились въявь тайные пороки и недуги русской души. <…>
P. S. Жду письма от Вас!
57
Дорогая Варвара Александровна, отчего я не имею от Вас так давно никаких вестей? Я приписывал было это прекращению сообщения с Саратовом. Но, как слышу, письма из Саратова приходят. Что же Вы не пишете? Ведь теперь это все равно что подать милостыню! Дайте знать о себе. А то, пожалуй, помрешь здесь, ничего не зная о Вас. Мы здесь в самом деле живем уже последними запасами сил, и как Господь выведет из этого мучения, пока не видно.
Я так и не мог уехать из Петербурга все лето. Введенский пребывает в Вологодской губернии, и заведование лабораторией лежит на мне. Лето пережилось недурно: но в тепле наш скудный рацион казался достаточным, так как мы уже втянулись в него, а траты тела сказываются летом меньше. Но с наступлением холодов силы решительно начинают изменять. И в этом состоянии особенно трудно начинать лекции! Память изменяет, в голове путается; по ночам какие-то тяжелые сны, в которых видятся интеллигенты, собирающиеся вкупе на Господа и на Христа его, ругающиеся над святынею, над церковью. Одним словом, и во сне не успокаивается душа от гнетущих переживаний, посланных нам в наказание за