Алексей Ухтомский – Правда сердца. Письма к В. А. Платоновой (1906–1942) (страница 26)

Вы понимаете, какие выводы отсюда должны сделать те же социал-демократы, но не прекраснодушные меньшевики-эволюционисты, а гг. большевики, которым подавай все сразу и немедленно!

А вот Вам и другая выписка, на этот раз из большевика г. Луначарского, нынешнего министра народного просвещения! «Мы, социал-демократы, не должны ни на одну минуту забывать, что жрец – это неумолимый и серьезный враг пролетариата, а следовательно, всего человечества враг, не имеющий для себя даже оправдания буржуя, капиталиста, все еще необходимого для социализма, как сила, подготовляющая ему почву. Историческая роль жреца давно уже целиком вредна».

Как же не быть принципиальному и жесточайшему гонению, как только для «просветившегося» народа, по рецепту большевиков, станет «совершенно ясно», что церковное дело – самый страшный враг того, что они считают за универсальное благо. Дело должно идти не о притеснении, не о гонении в собственном смысле, а о принципиальном истреблении того, что объявлено «врагом пролетариата, а следовательно, врагом человечества».

Итак, Вы не заблуждайтесь касательно большевизма! Это открытый враг и гонитель христианства! Ни о какой веротерпимости не может идти речь, ибо это «буржуазно-либеральный предрассудок», и, с точки зрения социал-демократической философии, веротерпимость к христианской церкви была бы вопиющим противоречием!

В ночь на Обрезание Христово, т. е. в так называемую Васильеву ночь, я лежал больной на диване, около меня горела лампа. Я достал карандаши и стал писать в своей книжке, которую пристроил к стенке дивана. Было очень тихо, никаких звуков, и мне хорошо удалось записать все то, что вырабатывала лихорадочная мысль. Писал я, как мне осветилось в сознании, значение смерти Господа Иисуса на кресте, отчего Он, велевший хранить жизнь, как бесценный дар Божий, сам все-таки пошел навстречу поднявшейся волне злобы и предался на крест. Сейчас писать об этом не буду, потому что было бы слишком большое письмо. Но, если хотите, напишу на днях в особом письме. Мне очень хотелось бы, чтобы Вы прочли и сказали, как Вам покажется то, что осветилось мне в эти дни Величайшее Мировое Дело. Конечно, в нашем сознании приоткрывается все это лишь весьма «отчасти», всегда с какой-нибудь одной стороны. Попытка уяснить себе в своих понятиях Великую Трагедию Слова всегда напоминает детский лепет. Но все же очень дорого это, когда в своей жизни улавливаешь нечто, дающее ощущение тайны, в которую веришь, но пока чувствуешь далеко, далеко от своей мысли.

Итак, если позволите, оставлю это до следующего письма, которое, Бог даст, напишу скоро!

Спасибо Вам за память и молитву на могилках Ваших родичей и отца. Я был на них мысленно еще до того, как получил Ваше письмо. Бываю и на месте упокоения Михаила Ильича. Царство им небесное, вечная жизнь по обету Христову!

Простите. Не взыщите на меня. Молитесь о моем и Вашем святом уголке.

45

15 января 1918. Рыбинск

Дорогой друг Варвара Александровна, я получил Ваше маленькое письмо от 11 (?) января. Впрочем, в письме Вы не указываете даты, 11 января – это показание почтового штемпеля в Петрограде. Из письма вижу, что Вы пока не получили моего письма, отправленного отсюда. Надеюсь, что хоть сейчас, когда я пишу эти строки, то письмо мое дошло до Вас!

Я покамест нахожусь все в том же состоянии «полуздоровья-полуболезни». Настроение, конечно, все время тяжелое, и это способствует недомоганию. Однако болеть в родном углу хорошо, – благодарю милосердного Бога за то, что имею возможность и в это время побыть со святыми книгами в духовном покое, в тишине! Читаю параллельно Григория Богослова и Златоуста. Вести о новых событиях доходят сюда мало, редко и поздно; так что и в этом отношении есть возможность укрыться от бесовской сутолоки, захватившей массы и города! Но и при всем том над душою стоит темная туча, мрак едва рассеивается лишь в те часы, когда стоишь на молитве. Для очей веры христианской события не загадочны, физиономия их ясна. <…>

Христиане предупреждены относительно того, что имеет быть, и им не приходится ужасаться теми событиями, которые развертываются перед нами. Знаем о том, что должны быть гонительства и жесточайшие попытки истребления Христова наследия! Так что то, что кажется таким новым и небывалым для самих «творцов» всех этих новейших дел, оказывается для нас древнейшим, давно предсказанным типом событий, свойственным всем тем эпохам, в которые особенно ярко сказывается нравственное падение и растление общества, но, вместе с тем, подымается гордыня древней злобы, все пытающейся быть «яко бози». Мы не знаем, и не можем знать, начало ли это конца перед нашими глазами! Но что именно пред концом истории злоба и гордыня богоборческой стихии должна воздыматься с особенною силою, об этом мы предупреждены церковным преданием. Тот тип событий, который сказывался при Антиохе Епифане в древней Иудее, затем при разрухе Иерусалимского храма римлянами в I веке христианской веры, и в эпоху еретических смут, варварских нашествий и мусульманской грозы в преддверии 1000-го года по Христове Рождестве, – этот тип с особенной силой должен повториться пред завершением истории. Мы, во всяком случае, находимся в одном из подобных «узлов» мировой истории. Какое, в самом деле, поразительное и намекательное стечение признаков! Широкое разлитие легкомысленного неверия Христу в российском «интеллигентном» обществе, все возрастающее растление и извращение души и умов в разных «декаденщиках», «теософиях», «кубизмах», «футуризмах», растущее углубление разврата, появление Григориев Распутиных, ужасающий спрос на них и вообще на ложных пророков, развивающееся отсюда поругание церкви в соблазняющейся народной душе, затем ужасные войны, кровопролития, явно иссякающая любовь в людях, необыкновенно возрастающий спрос на ложь, возрастающая неспособность верить правде, наконец явное одичание, возвращение к инстинктивной жизни древней обезьяны и свиньи, скрывавшейся до сих пор под культурной скорлупой, с таким трудом надстроенной за историю сознательной жизни человечества!

И церковные мыслители издавна предвидели, что самому христианству предстоит глубокая перестановка посреди вещей мира и, соответственно, глубокое изменение влиятельности христианства в мире. <…>

Как же понять положение в церкви и в мире этих предвидимых, скрытых от глаз мира и суеты его, носителей христианства в последние лета? Как они могут в своей сокрытости от мира нести в себе христианское предание? Как можно было бы представить себе такого сокрытого деятеля церкви, которым она утверждается и который остается втайне от глаз и разумения мира?

Задача христианской обработки человечества громадна: требуется воспитать дух человека прогрессивно, т. е. так, чтобы еще в здешних земных условиях началось спасительное напряжение и способность движения «из силы в силу». При этом то, что не успеем исполнить самолично, во время своей земной жизни, осуществляется и довершается будущим церковным преданием! Главное дело в том, чтобы успеть в своей жизни войти в поток церковно-общественного предания, а тогда уже открывается само собою надежный и бессмертный путь: не доконченное личностью довершается общиной и «друг от друга спасением» в будущих поколениях церкви. Только то, что совершенно бесплодно и непрогрессивно, не имеет надежды и часто в общем предании держится у отцов весьма твердо, и им освещается посмертная судьба человека с их точки зрения. Церковное тело восполняет начатки добра в жизни своего отшедшего члена. <…>

Всякое, хотя бы и малое, добро, совершаемое человеком во время жизни здесь, есть прибавление к церковному преданию; значит, и зачатки добра, которые положены человеком, включают его реальным образом в поток церковного предания и в его бесконечную жизнь плодоношения Христу! <…>

Ну, вот теперь еще раз и спросим, как же в этом церковном потоке предания может существовать тот скрытый и неведомый для мира церковный деятель и подвижник церковной прогрессивности; как он мог бы ощущать и понимать сам себя в своей субъективной жизни? И какую объективную наружность может приобрести в то время христианская прогрессивность духа?

Тут очень трудно сказать что-либо на отвлеченном «философическом» языке. Ответ почерпается и яснее, проще, жизненнее и конкретнее в художественных образах! Такой художественный ответ дается, между прочим, в Лимонаре – в повести о «мурине-древосечце» (т. е. о негре-дровосеке).

Во время страшного бездождия на Кипре местному епископу было открыто, что дождь будет ниспослан только по молитве одного бедняка-дровосека. После того как, по благословению епископа, указанный бедняк помолился, засуха в самом деле сменилась благодатными дождями. Когда теперь епископ стал допрашивать дровосека ради общецерковной пользы, в чем его житие, бедняк нашелся ответить только то, что «ничтоже имыи покойна, имже бы моя душа утешилася, но се якоже видиши мя, исхожу из града и собрав бремя дров, продав, – куплю хлеба, яже ям, и тем си приобретаю дневную пищу, иного же не имам ничтоже».

Епископ пояснил этот бесхитростный рассказ так, что «воистину ты ecu соверших Писание, глаголющее, яко, рече, пришлец есм аз на земли».