Алексей Ухтомский – Правда сердца. Письма к В. А. Платоновой (1906–1942) (страница 27)

Вот в каком смиренном и незаметном образе может жить церковно-прогрессивный дух (ибо в молитвенном, сильном перед Богом, должен быть такой дух!). Простой трудник – нищий, пребывающий в тайне и незаметности, может скрывать в себе силу Илии пред Богом! В себе же покоя или самоудовлетворения не имеет, и есть на Земле, как в чужом граде! Им держится церковное дело, – его молитву о народе исполняет Бог, а он никому ничем не известен!

Вот вам по крайней мере один из образов тех тайных святых, которыми будет держаться церковь в будущие времена, по мысли Нифонта Цареградского! Мир не будет способен узнавать их, как не узнал в свое время и Христа! Слова блаженного Нифонта не то, конечно, значат, будто святые христиане будут намеренно скрывать свою сознаваемую святость, ибо это было бы чуждо церковной любви и таило бы в себе нецерковный индивидуализм! Но они не будут ощущать в себе, в своем смирении, ничего достойного открытия людям. <…>

Конечно, в приведенном рассказе из Пролога дается лишь один из немногих возможных других образов этого тайного христианства будущего, когда на мир будет сказываться «исполнение времен», смоковница явно начнет засыхать, дабы на ней не было больше плодов вовеки!

Чтобы приоткрыть себе хоть несколько тот вопрос, приближается ли в самом деле мир к концу, надо смотреть на другой вопрос: плодущ ли еще мир по Христу, обещает ли еще он дать плоды по Христу? В этом – сущность вопроса. Но есть ли у нас силы решительно отвечать на это? Остатки любви к ближним, хотя бы самые маленькие, – все еще будут побуждать нас думать и говорить: «Господи, они еще способны дать ростки по Тебе, еще и в этом году потерпи на всех нас!»

Так-то! Покамест еще есть остатки любви в среде людей, еще будет стоять мир. Разве когда все мы судим друг друга, так что каждый брата своего, хотя бы мысленно, осудит на смерть, – не нужно, мол, такого на свете! – вот тогда исполнится мера сатанинского бесплодия. <…>

Ну вот, дорогой друг, побеседовал я с Вами, и несколько прояснилось на душе, для самого себя стали яснее те торные тропы, которые непрестанно заметаются метелью и бурей, но которые необходимо все время чувствовать под ногой! Сколько теряешь тропу из-под ноги, столько и заволакивается душа тучею, предвещающей все только новые и новые бури!

Ну, Господь милостив – будем уповать на Него, что еще не даст он ныне рассеять благоговение в русском народе до конца! Наложит он узду на челюсти разрушителя, выдвинет созидающих работников, даст силы и помощь крестоносным труженикам за родной народ! Ведь и сейчас есть и таятся неведомые пока святые силы в нашем церковном народе, мы их не знаем, хоть они, быть может, и близко около нас! И Господь выведет их в свое время на спасение гибнущего народа!

Пока простите, – надо кончать. На днях напишу еще. Старенькие и разрушающиеся дедовские стены шлют Вам привет и кланяются Вам. Привет мой Татьяне Александровне и поздравление с прошедшим днем Ангела.

46

18 января 1918. Рыбинск

Дорогая Варвара Александровна, я забыл написать Вам в предыдущих письмах то, что уже несколько раз хотел сказать. Постарайтесь достать, хотя бы у Тузова, книгу Леруа «Догмат и критика». Я купил эту книгу случайно, увидав ее на Соборе в Москве. Возвращаясь к ней в досужее время, я почти каждый раз жалею, что не могу дать Вам прочесть, или выслушать, то, что говорится у автора. Во многом мысли Леруа почти до буквальности повторяют мысли, которыми живу я. Если Вы будете читать эту книжку, я надеюсь, нередко будете вспоминать выдержки из моих записных книжек. Я и не подозревал, что, как оказывается, стоял на позиции, очень близкой к католическому «модернизму». Вы знаете, что я лично очень не люблю всяких «измов» и сигнатурок, заранее определяющих, чего можно ожидать от данной бутылочки! Совсем мне не хотелось бы, чтобы меня причислили когда-нибудь к модернистам на русской почве! Но близость мыслей с Леруа не подлежит сомнению, и мне остается лишь ее констатировать. И очень хотелось бы, чтобы Вы прочли эту книгу. Это будет для Вас и интересно и полезно; с другой же стороны, мне было бы очень интересно узнать Ваше впечатление об этой книге.

Ну вот пока все, что хотел сказать.

То, что у меня написалось под 1 января, пока Вам не написал. Как-то не уверен в том, интересно ли это Вам в настоящее время.

О книге Леруа добавлю еще: это перевод с французского под редакцией Бердяева. По-русски издан в Москве в 1915 г.

Простите. Господь с Вами.

47

3 февраля 1918. Рыбинск

Дорогая Варвара Александровна, не знаю, отчего от Вас нет никакого известия, ни ответа на мои письма, которых за это время я послал Вам целых три. Что с Вами, и где Вы? Здоровы ли? Или Вы уехали куда-нибудь? Не знаю, одним словом, что придумать.

А я пока все еще дома в Рыбинске, так как не могу оправиться от рождественской болезни и боюсь пуститься в путь в таком состоянии. Возник затяжной процесс в правом легком, температура к 4–6 ч. дня все держится от 37,7 до 38°, чувствую упадок сил, а другие говорят мне, что все худею. Вот я пока и не решаюсь ехать ни в Петроград, ни в Москву, хоть и очень нужно быть и там и тут!

Боюсь я, что письма мои не дошли до Вас, хоть были и заказные! Если это так, то очень жаль, ибо писал я там много и о важных вещах! А Вы обещали ответить большим письмом! Некоторое время я и вовсе не получал писем из Петрограда, так что стал думать, что сообщение прекратилось и письма «буржуев» уничтожаются; но вот сегодня пришли петроградские письма, – значит, почтовое сообщение работает! Дайте, пожалуйста, ответ хотя на настоящее письмо, если оно дойдет до Вас!

Не знаю, что писать Вам сейчас. Неуверенность в том, что письма до Вас достигают, не дает охоты писать о чем-нибудь серьезном!

Совершающиеся события так велики, значительны, содержательны и в то же время так тяжелы! Хочется говорить о них, о их значении при свете Христовом… Но опять уйдешь с этими темами далеко, а слова мои, может быть, и не дойдут до Вас… Не хочется приниматься за большие темы, тем более что они потом меня очень утомляют, так что и читать не могу.

Моим почти единственным занятием за эти дни и единственным (да и незаменимым!) утешением является утреннее чтение Златоуста и Григория Богослова. Благодаря им научаюсь смотреть на мир «через головы» ближайших событий, не задерживаясь на них и не затемняя их картинами общего смысла жизни и смерти. Часто ведь люди за опушкою не видят леса! Слишком поражаться протекающими эпизодами – значит терять внимание к главному и интегральному в происходящем! Надо научиться смотреть «сквозь» ближние картины и события, чтобы видеть то существенное, которое за ними и которому принадлежит будущее. Так вот, Златоуст и Великий Григорий оказывают великую помощь в этом.

Ну, отзовитесь же, Бога ради, на это письмо. Помолитесь обо мне у Одигитрии Тихвинской, осиявающей Вашу комнату. Когда получу Ваше письмо, напишу Вам большое со своей стороны.

Простите меня. Господь с Вами!

48

6 июля 1918. Рыбинск

Дорогой друг Варвара Александровна, чувствую большую радость на душе оттого, что сажусь беседовать с Вами. Сегодня получил третье Ваше письмо и наконец взялся за перо. Спасибо Вам за прекрасные письма. А Вы простите и не вмените мне мое молчание. Почему-то в это последнее время душа моя заперта, в особенности для писем; и по месяцам я не могу начать письмо, ответить на заданные вопросы! Очень уж сложным комом лежит на душе бремя всего протекающего! Великое время Суда Божия и испытания! Много задает оно задач и тревоги, много тяготы, много страшного. Переворачиваются и совсем по-новому ложатся глыбы вспахиваемого заново поля: там, где была спокойная луговина, покрытая мирными цветами, и где, казалось, и не бывать никакой перемене, лежат теперь вверх корнями пласты вспаханной земли… Дай Бог, чтобы выросло новое доброе Божие жито!

Да, ужасно многое надо сказать Вам, о чем беседую с Вами мысленно, становясь на молитву. Должно быть, в такое время чувствовали Вы как бы волны беспроволочной телеграфии, как писали мне потом! Буду писать это письмо понемногу и не сразу, чтобы вспоминать исподволь, что надо сказать. Мысль моя стала в последнее время очень удобоутомляема, так что легко обрывается, и я забываю то, что было нужно сказать! Все последнее время у меня занято физическим трудом: частью под влиянием продолжающейся угрозы бесхлебовицею, частью от потребности уйти от душевной тревоги, я принялся взрывать заступом мой двор перед домом и в настоящее время взрыл его почти весь на двадцать с лишним гряд, которые засеял картошкой, горохом, бобами и другими овощами. Надеюсь, что Бог благословит мое начинание, и если не я, то хоть другие попитаются в тяжелые дни голодания без хлеба. При физическом труде в самом деле душа уходит от болезненного переживания совершающегося! Не помню, где я это читал, но знаю, что у кого-то из отцов церкви, – что и наказания Божии даны людям всегда ради избавления от худшего и от горшего; так наказание Адаму трудиться в поте лица дано для того, чтобы избавить его от уныния. Мысль та, что после греха диавол непременно стал бы склонять человека к еще более тяжкому – к унынию; и, чтобы бороться с этим естественным последствием греха, дан физический труд.