В этом отношении, помимо того, что выше я писал о потребности в благоприятной, благоговейной обстановке для речей о святом, надо еще вспомнить умное слово кого-то из современных ученых, апологетов: «Ничто так не вредит признанию хороших вещей, как плохая их защита»! Так наша обычная семинарская защита святых вещей вредит им в глазах людей более, чем всякие атеистические нападения! Атеистические нападения и ереси лишь чистят истину и заставляют ее ярче гореть, как земля и дресва очищают медь и золото; а непрочувствованные благоговейно и несвоевременные речи поселяют недоумение, раздражение и индифферентизм. Одним словом, это «бесовское богословие», забавляющее и утешающее бесов, но роняющее предметы, о которых идет речь!
Но простите, что я так заговорился. Я так давно не говорил с Вами и рад, что говорю, – хорошо у меня на душе от того; так не взыщите, что многословлю. Пусть ничто не обидит Вас из этих моих речей, ибо Вы чувствуете, что говорю я от сердца. И если Вам казалось, что Вы пишете, как бы побуждаемая преподобным Серафимом, то я сегодня пишу тоже с таким чувством, точно исполняю послушание – написать Вам письмо в Спасов день. <…>
Читаете ли Вы книгу святителя Тихона Задонского «Сокровище духовное»? <…> Я купил его себе очень давно, но, по правде сознаться, ставил его не очень высоко, и потому он у меня лежал на полке года два, пока осенью 1915 года я наконец взял его читать. И что это за сокровище оказалось! Какая теплота мысли, какая любовность, сердечность беседы с читателем! Теперь я вспоминаю, что Достоевский стал глубже входить в православие под влиянием именно святителя Тихона, и его карамазовский Зосима первоначально задуман по типу святителя Тихона, а уже потом автор предпочел начертать его по типу оптинских старцев.
Кроме непосредственного обаяния речи святителя Тихона, она дорога мне и потому, что он ведь покровитель места успокоения моих стариков и тети Анны, так что через него я беседую с ними. Я начинаю понимать церковную связь как живое предание и «друг по другу спасение», над которым не имеет власти и смерть, так как Глава, оживляющая это Тело, есть Христос – победитель и одолитель Смерти! Все мы соединены и живо живем общею жизнью во Христе, насколько идем к Нему и верны Ему, и над этою связью не сильна и сама Смерть! Перестав же идти к Нему и потеряв связь с Ним, подпадаем смерти и умерщвляем друг друга, одно поколение съедает другое, «дети» живут на счет «отцов» и настолько, насколько умирают «отцы»!.. На место церкви – Христовой общественности становится каннибальская общественность современного европейского Вавилона – Германии, Франции, новой России, общественность Вильгельма, Бисмарка, социалистов, дипломатов, чиновников, наших торговцев и поставщиков, салонов, театров, клубов и проч. …Но я хочу говорить не об этом, а о святителе Тихоне. <…> И мне отрадно думать, что он с Вами, притом не просто лежит у Вас, но и беседует с Вами! У меня же при его помощи и при помощи Иоанна Златоуста, которого я читаю параллельно, продолжается то, что я Вам говорил в Петрограде: каждый день такое чувство, что «открывается новое», точно идешь по лесу и под ногами открываются все новые и новые поляны, усеянные цветами, и так много этих цветов, что успеваешь захватить из них лишь немногие! Относительно немногое записываю я в книжки, и при этом получается такое разнообразие записей, что я сам не помню всего, что записываю, и, когда перечитываю потом свои книжки, читаю сам свое, точно новое и чужое. Такая своеобразная торопливость и жадность мысли, точно где-то в глубине души таится сознание, что надо спешить, и этот досуг для мира и чтения отцов дан мне не надолго! <…> Из очень многих мест у Св. Тихона, которые хотелось подчеркнуть, я укажу здесь для примера на следующие. Чем определяется наступление конца для индивидуальной ли жизни, или для народности, общественности, государства, наконец для мира? Определяется оно тем, что данное существование становится более бесплодным, не обещающим более ничего! <…>
Какая естественная и простая мысль, простая до гениальности! И так далеко мы от этой мысли во вседневной нашей жизни! «Да никомеже от тебе плода будет»! (Матф. 21, 19.) Спаси нас, Господи, от этого смертного неплодия! А опять и опять надо помнить, что плодовитыми мы можем быть только пока соединены с Лозою, как ее рождия! «Всяку розгу о Мне, не творящую плода, изметь ю, и всякую творящую плод, отребить ю, да множащий плод принесет» (Иоанна. 15, 2).
Вот, родная, и Вы, верующая во Христа, и я – верующий (я употребляю это слово в общеупотребительном смысле), а как часто и мы с Вами думаем делать сами от себя, без чувства, что делаем, как маленькие веточки от Него? Будем чаще и чаще вспоминать, что должны начинать всякое дело и можем делать только исходя корнями и замыслами из Него!
Еще хочется подчеркнуть те места святителя Тихона, где он напоминает, что Вселенная управляется, в сущности, Свободою. Это свободное дело Благости Божией, что нам дается ежедневно все потребное для существования, а мы привыкли, что все это с машинной правильностью приходит к нам, и потеряли чувство, что все это маленькое и мелочное, но необходимое благо дается нам некоторым благоустным источником! И, постепенно привыкнув к ежедневному добру, которым обладаем, мы перестали ощущать за него и благодарное чувство Подателю <…> стали думать, что все это естественное дело мира течет механически спокойно и необходимо, и на вечные времена, и так оно и должно быть; а мы сами выше всего этого и созданы для разума и наслаждения!.. Забываем, что это все свободное дело ежедневно благотворящего нам мирового Сознания – Творца и Промыслителя нашего Бога! Забываем до такой степени, что обыденная городская жизнь, с ее комфортом, удобствами, культурой техники, молчаливо живет тем убеждением и тою верою, что все, что вне меня, – все это ниже меня и существует лишь для моего технического применения к моим целям и удобствам! Это и есть интимный, глубоко в подсознательном заложенный атеизм городского обывателя, существенное безбожие жизни его, – что вне человеческой личности и человеческого сознания заранее не предполагает он ничего большего или даже равного себе по свободе, разуму, произволению и инициативе, а стало быть, остается лишь технологически все изучить, чтобы вернее устроиться в этом мире в свое удовольствие! Чувствуете ли, друг мой, что в этом бессознательно живем мы почти все, городские обыватели, – истинные последователи того животного, которое умеет смотреть только вниз?! И ведь это ужасный факт! И у него еще более ужасные последствия, ибо, в окончательном развитии своем, это настроение приводит к тому, что уже не человек приспособляет себя к своему идеалу и своей истине, не переделывает себя во имя идеала и истины, но истину и идеал переделывает по-своему, сообразуясь со своим удобством! <…>
Я, однако, кончаю это письмо, обрывая его на средине. И без того оно делается уже очень большим, и я последую Вашему прошлогоднему совету, – лучше разобью то, что хочется сказать, на несколько посланий. В ближайшие дни, может быть, завтра, буду продолжать, а теперь отправляю Вам эти листочки, дабы они не залежались здесь долее.
Как мне грустно было, что Вам не сказал внутренний голос, – заехать в тетин дом, когда Вы были на Волге! А это последнее мое пепелище, столь богатое для меня драгоценными воспоминаниями и «печалию, яже по Бозе», все ветшает и разрушается. Как бы хорошо было, если бы Вы экспромтом, хоть на денек, приехали в этот мой старый, дружеский тетин угол! Как бы потом Господь ни устроил нашу жизнь и пути наши, тетин угол любит Вас и чувствует в Вас себе очень родное, родную душу.
Но повторяю: я прерываю письмо, дабы поскорее его отправить, а в следующие дни буду опять писать. Что у Вас делается? Как здоровье Наталии Яковлевны? Да будет милость Божия с нею и с Вами, «весть бо Отец Ваш небесный, прежде прошения вашего, что есть на потребу?..»
Господь с Вами.
38
7 июля 1917
Дорогой друг Варвара Александровна! Спасибо Вам за родные письма, доставляющие мне праздник. Простите, что не писал так долго. Не пишется мне сейчас иначе, как в свой дневник, который зато необыкновенно пухнет. Вы писали, что Вам жизнь открывается с новых, до сих пор не замечавшихся, но важных сторон. Так и мне. Как-то по-новому чувствуешь ее, но в то же время в согласии с переживавшимся в отдаленные годы детства. Последнее же письмо Ваше, писанное в день Казанской, напомнило мне, точно стучитесь Вы в мою могилу, в которой я зарыт и молчу, и стучите мне: «Слышишь ли, слышишь ли, что я пришла?» – «Да, слышу, слышу, – отвечу я тогда, – и прошу крепко молиться за меня!» И хоть молчу я, но не оттого, что нет человеческого чувства во мне, а оттого, что смежились уста мои до времени. Но только до времени, ибо мы чаем воскресение мертвых, и тогда потребуется сугубая молитва друга и любовь, связующая людей в то тело, глава которого Христос! Не взыщите же на молчании моем, трудно мне говорить, ибо бродит и перерабатывается душа, едва успеваю записывать из этого в свои дневники, которые пишу столько же для Вас, как и для себя. Каждый день вижу людей и приходится говорить с ними, но разговоры эти равны молчанию, потому что остается в них закрытой моя душа. Впрочем, может быть, и нужно в некоторые времена так запереться в себе, когда так много нерассмотрительного и непонятного для себя самого! Внутренний голос, тайный инстинкт побуждает иногда молчать о своем внутреннем, оставляя его для самых потаенных углов своей беседы с Высшим. «Сущий во Иудеи да бегут тогда в горы», – говорил Господь о грядущих тяжелых временах мира. Старые наши отцы толковали это слово так, что в тяжелое время души твоей и мира беги к помощи Священного Писания, к беседе с Высшим при свете Писания. «Возведох очи мои в горы откуда же приидет помощь моя!»
