Алексей Ухтомский – Правда сердца. Письма к В. А. Платоновой (1906–1942) (страница 20)

Господь с Вами.

35

8 февраля 1916. Петроград

Дорогая Варвара Александровна, как я и предполагал, приехал сюда мой брат, но он на этот раз не остановился у меня, отчасти из-за отсутствия Надежды Ивановны и кой-каких удобств, которые могли быть при ней. Остановился он в Благовещенском подворье, куда Вы теперь ходите молиться Богу. Вчера 7–10 ч. утра он был у меня, поговорили мы с ним немного, но именно «немного», ибо это было в присутствии третьего человека – Елены Федоровны Чугавель, которая вечером накануне принесла мне известие о приезде брата и заночевала у меня. Опоздав к обедне в свою церковь, я пошел в 10 ч. в Киевское подворье и понес туда для освящения икону Страстей Господних, которая Вам понравилась, так, как и мне. Икону освятили, и я просил поставить ее на литургию в алтарь.

Эти дни брат ездит по городу для своих дел, но придет ко мне ночевать со вторника на среду; и вот очень прошу Вас, сделайте, пожалуйста, так, чтобы Вам можно было прийти во вторник, т. е. завтра, ко мне часов хоть с восьми. Брат обещал прийти еще в 6 часов. Но он, наверное, опоздает, и кроме того в эти непоздние часы большой риск того, что нагрянут посторонние гости и беседовать опять не придется. Преосвященный Андрей очень благодарит Вас за милое письмо и очень хочет Вас видеть. Я знаю, что вторник у Вас очень занятой, но, может быть, удастся Вам каким-нибудь способом освободить вечерние часы с 8 часов? Можно даже с 9-ти, ибо преосвященный Андрей хотел остаться ночевать на среду! Сколько времени он здесь пробудет, он и сам еще не знает, ибо тревожит его возможность задержки здесь вследствие перерыва сообщения с Москвою.

Ну, вот так-то!

Очень мне хотелось бы познакомить с ним Елену Владимировну. Может быть, это еще удастся сделать, если она здесь задержится?

Еще хотелось бы мне познакомить его с хорошей русской старухой, Вашей приятельницей, имя которой у меня сейчас вылетело из головы.

Должен сказать, что брат произвел на меня довольно тяжелое впечатление. У него повышенная температура, чувствуешь на ощупь, когда пожимаешь ему руку. Затем он очень бледен, худ и кашляет. Мы жили с ним далеко друг от друга в мире, но было бы очень тяжело мне, если бы он ушел и его больше не было, – еще чужбее стало бы в мире.

Ну, вот пришел гость и надо кончать письмо. Пришел Аметистов. Простите. Господь с Вами.

36

21 марта 1916. Петроград

Дорогая Варвара Александровна, сообщаю Вам, что сегодня я получил заказанную для Вас икону Тихвинской Божьей Матери, которая вышла, на мой взгляд, чрезвычайно удачною, просто прекрасною. Она стоит у меня, и хорошо, если бы Вы за нею пришли. Кроме нее и одновременно пришли иконы: Нерукотворного Спаса для моей бедной Анны, софийской инокини, и Святого Внимания для себя. Эти обе иконы далеко не так удачны, как Ваша. Ваша же мне необыкновенно нравится!

Я очень советую Вам приобрести икону чириковской работы, сделанную для Вас, тоже Тихвинской Божьей Матери, и находящуюся в Надеждинской лавке – приобрести для Елены Владимировны. Если долго возиться с окладом, и слишком очень дорогим, то можно ведь просто обложить бок и тыл иконы хорошей парчой, как это делается часто и как делал я у Оловянчикова. Вы берете парчу, какая будет более идти к иконе Матери Божией, и это будет очень красиво!

Икона, как я Вам говорил, не так строга, как мои, но все-таки это икона, а не сусальный пряник. Не надо содействовать, хотя бы и в мелочах, распространению дурного вкуса. Сама Елена Владимировна по мере роста в церковном духе поймет, где подлинное идейное иконное искусство, способное воспитывать настроение, и где пустая пачкотня, хотя бы и «красивенькая» на поверхностный взгляд! Итак, не применяйтесь без нужды к неразвитому еще чутью, а уже если дарить, дарите действительно хорошее и стоящее!

Напишите, пожалуйста, когда зайдете за Вашей иконой. Лучше бы всего в четверг вечером, после Вашей всенощни.

Простите пока.

37

1 августа 1916. Рыбинск

Хороший друг мой, Варвара Александровна, простите меня за мое молчание. Что-то страшное у меня с письмами к Вам. Подходят нарочитые дни, и я мысленно назначаю себе написать Вам теплое, дружеское слово. Но день приходит; потом уходит; а письмо остается ненаписанным. <…> Вещей, о которых есть что сказать и требуется сказать, – так много, что и не знаешь, с которого бока приступиться к этому множеству! Сегодня, стоя за утренним правилом Спасу Всемилостивому, определенно почувствовал, что надо именно сегодня написать Вам непременно. Этот день, нарочито посвященный Христу, той главе, через которую мы соединены между собою как члены единого тела, и соединены во веки веков, так что смерть не имеет власти над этим соединением, ибо тело Христово пребывает вовек! И вот в этот-то день и хочется в особенности сказать слово своему самому ближнему человеку, хоть он и далеко по пространству. Пусть и сейчас скажется очень, очень мало из того множества вещей, о которых накопились речи, но все-таки надо написать и сказать слово, или просто побыть друг с другом, хотя бы и молча, но так, чтобы почувствовать, что все-таки и мы в самом деле члены единого дорогого, несравненно дорогого тела Всемилостивого Спаса, в котором продолжают жить с нами и отошедшие друзья: Ваш покойный отец, моя тетя Анна, отец, мать, деды и все любимые. Но с чего же начинать, откуда приниматься за слово?! Вот и с ближним своим человеком оказываешься в том же положении, чувствуешь себя так же, как в отношении самой, соединяющей Главы, когда придет день Его… <…> Да, и перед Ним, и перед ближними прежде всего грешны мы, и грех этот затмевает, застилает ум, и оттого душа обыденно молчит в своем нечувствии, тогда как время идет и дни суда приближаются; и когда наконец ясно почувствуешь над собой Судию, то и не знаешь, откуда начать свою речь, какое начало положить плачу о том, что грех заслоняет от нас лик Христов, – нашу Главу, – а тогда забываем мы и о своем единстве в Нем или же начинаем пытаться создать свое сообщество без Него, забывая, что «без Него не можем творить ничего».

Сердечное Вам спасибо за Ваше приветствие с солнышком в июне, ранним утром 18-го. Вы не пожалейте, друг, что под влиянием доброго чувства написали мне тогда такое теплое слово, точно брызнули и на меня в Рыбинске золотыми лучами того красного солнышка, что озарило Вас в то утро! Я почувствовал и чувствую Ваше золотое, хорошее, дорогое и светлое приветствие, и оно хранится у меня вместо закладки в Евангелии, так что каждый день я беру его в руки, когда читаю новую главу благовестия!

Я пришел к тебе с приветом Рассказать, что солнце встало, Что оно горячим светом По земле затрепетало!

И пусть же не проходит в глубине духа Вашего, и моего, и ближних наших это ощущение яркого, красного утра, пусть плохие осенние дни и зимние непогоды не сильны будут изгнать из наших душ память об этом утре, чистом и светлом; и пусть до конца сохранит Господь в нашей душе ту ангельскую силу благовестия и приветствия братиям и ближним, что побудила Вас тогда поделиться радостью с Вашими ближними, подобно тому, как избыточествующая радость побудила Ангела у гроба нашего солнца – Христа приветствовать скорбящих жен: «Радуйтесь! возста, несть здесь; идите, благовествуйте земле радость велико; пойте небеса Божию Славу». <…>

А я в то утро подъезжал к родине моей, к Рыбинску. Вы знаете, что это тоже радость для меня, одна из самых больших на свете. Но она отравлялась мыслью, или скорее чувством из сердца, – того, что мы с Вами так нехорошо разошлись в последний раз, когда после неудачного разговора о церковных делах Ваша швейцарша не дала нам возможность и проститься повнимательнее. Но, значит, так было надо, если так это сделалось!

По поводу тогдашнего разговора я все-таки повторяю Вам, что о богословских вещах и наиболее дорогих и глубоких вопросах духа нельзя говорить между прочим, на улице, не войдя предварительно в сосредоточенное, мирное и благоговейное состояние духа, не оградив себя от внешнего, мелочного и рассеивающего! Иначе неизбежно будет, что бисер рассыпется под ноги свиньям, и они, обратившись, бросятся на вас же! И Вы не поняли моих слов, если помните их так, что «бес во мне проснулся тогда», и, в таком смысле, справедливо замечаете: «Мне думается, что усыплять его (беса) не надо, а надо изгонять». Я Вам сказал, и повторяю теперь, что по постоянному убеждению отцов и подвижников – говорить о богословских вещах между прочим, не собрав предварительно своего духа и не овладев рассеянностью и страстями, значит давать лишь повод бесам посмеяться над нами, как это тогда у нас и было: было ведь что-то типическое для подобных неосторожных бесед о церковном, – говорили о Христе, о церкви, об опасности ереси, одним словом, – говорили о том, что соединяет людей в высшее на земле соединение, а пришли к разъединению, неудовольствию и нарушению духовного мира в себе! <…>

Так поймите же меня в этом отношении, – поймите, что я говорил и говорю об очень серьезном и опасном деле. Недаром ведь говорится, что бес горами потрясает и роняет даже святых, когда они неосторожны.

Я знаю, что Вами руководило самое хорошее желание высказать мне то, что Вы считаете, в свою очередь, опасным на моем пути, Ваши мысли о старообрядчестве и т. п. При этом Вы касались вопросов, которыми душа моя все время занята и живет, – так они нелегки и непросты! Я начинаю подходить к ним с разных сторон, после очень длинного и трудного пути, после Духовной Академии, едва уясняя себе многое при обдумывании в своем уединении. Вопросы это все наиболее тяжелые и трудные, – более трудные, чем вопросы физиологии, математики или филологии. И вдруг Вами высказываются самые решительные и категорические суждения по этим вопросам, не зная, в сущности, вопросов, едва прикоснувшись к ним, – суждения быстрые и легкие, потому что их можно найти в обыденном семинарском учебничке! Ну, можно ли это? Вот, брат мой – архиерей, более или менее осведомлен по обязанности в этих вопросах; но он опасается говорить со мною о них, зная, что я более его осведомлен в них, и, с другой стороны, зная, что прежде разговора о них надо «снять сапоги», место бо сие свято есть. Я искренне болею душой за родной народ, за его исторические бедствия и за тяжкую судьбу его церкви, и верую, – верует в это, по-видимому, и брат мой, – что в меру искренности этой Господь поможет мне не сойти с пути правды и послужить родному делу. Вы же, в тогдашнюю нашу беседу, последовали современному обычаю говорить о священных вещах легко, между прочим, на улице, и это было для меня необыкновенно тяжело. Ну, вот, простите меня за эти слова, – я только хочу объяснить Вам, что тогда я переживал. Это и будет «изгнанием беса», о котором Вы писали! Попомните, друг, и с другими опасайтесь говорить о богословских вещах на ходу, между прочим, – разве побудит к этому крайняя необходимость!