Алексей Ухтомский – Правда сердца. Письма к В. А. Платоновой (1906–1942) (страница 19)
Впрочем, этот исторический суд так страшен, что пока лучше о нем не допускать и речей и в преддверии его лишь молиться: «Помилуй нас, Господи, помилуй нас, всякого бо ответа не доумеюще, сию ти молитву грешнии приносим: помилуй нас».
Здесь в Рыбинске я сблизился в это лето с наставником поморского согласия, прекрасным русским старцем Федором Петровичем Савосткиным. Родом он из северозападного края, из одной деревни на берегу Чудского озера. Он приносил мне старинные рукописи, в которых предсказывалась страшная европейская война с участием многих государств и народов, причем война будет корениться у Константинополя. По древней рукописи, которая была у меня в руках, выходит, что Константинополь должен быть взят христианскими государями, но затем будет страшная междоусобица между последними. Что касается русской равнины, то по рукописям предсказывается, что война дойдет до Пскова и здесь закончится, но при таком истощении, что биться будут не оружием, а дреколием…
Это все гадания, конечно; но интересно, что из глубокой старины в народе идет это предвкушение ужасной европейской бойни, которая должна явиться
Здешние простые люди, также низовые волгари, говорят, что еще старики их, деды и прадеды, говаривали, что «мы не доживем, так вы доживете, а не вы, так детки ваши доживут, что теснота будет людям, аршинами землю мерить будут, друг на друга пойдут люди, народ на народ, хитрецами станут, и тогда будет близок конец, Христом предреченный».
Ну, пока простите, Варвара Александровна. Вы на меня не посетуйте, что я не отвечаю пункт за пунктом на Ваши вопросы, формально отвечать неприятно, а пишу и отвечаю я по мере того, как вынашиваются в душе ответы и мысли.
Скоро надо теперь ехать в Питер, этот тяжелый и вредный город-отравитель. Но я уже чувствую, что там начинают меня бранить и в университете, и в приходе. Когда Бог приведет делать дело не с тягостью в душе, не так, как будто тянешь тяжелый груз, а радостно? Неужели никогда? Может быть, это и возможно только в простой и естественной деревенской обстановке, на земле, или на маленьком хозяйстве вроде моего рыбинского?
Ну, Господи помилуй нас всех.
34
Дорогая Варвара Александровна, простите меня, Бога ради, за тяжелое молчание. Какие-то силы не давали мне писать Вам, а между тем я беседовал с Вами в душе неоднократно, встав на молитву. Вы просили прощения у меня, хотя и не знаю я Вашей вины; теперь я прошу прощения у Вас; итак, простим, Христа ради, друг другу, дабы быть с ним. Примите мое самое душевное приветствие со днем Ангела. Давно, как-то в начале ноября, нашел я на Апраксином рынке книжку – Житие Петра и Февронии, которое Вам хотелось иметь. Но так как меня что-то не пускало к Вам, то и книжка не была передана. Пусть она придет в Ваши руки 4 декабря. Надеюсь, что она будет для Вас приятна, и тем более, что, по преданию, Житие это написано Ермогеном, в то время (1595 г.) еще митрополитом Казанским, а впоследствии святейшим патриархом Московским, великим страдальцем и стоятелем за православие и Святую Русь. Затем еще посылаю Вам карточку, касающуюся моего путешествия 28 июля – 2 августа на древнюю родину Ухтомских. Летом я послал Вам вырезку из этой карточки, тогда еще не подвергшейся порче от ретуши. Другой кусочек той же карточки я отправил тогда в Головкино, в Самарскую губернию, тетке моей Прасковье Николаевне Наумовой, которая в девичестве имела казачком того самого человека, который здесь снят уже старцем. Этот милый старик – Василий Веденеевич Панов, теперь числящийся крестьянином деревни Пегушево Пошехонского уезда, в действительности побочный сын моего деда князя Николая Васильевича Ухтомского от крестьянской девушки и, стало быть, мой дядя.
Покойные мои старики всегда его любили и отличали; а он тоже любит память моих покойников. Сам он, как видите, очень напоминает моих стариков своим обличием: есть значительное сходство и с отцом моим и с тетей Анной. Мое личное сродство с Василием Веденеевичем усугубилось тем, что жена его, покойная Степанида Панова, была моею мамкою. Я считаю эту семью самой близкой родней для себя и чувствую себя обязанным перед нею. Звал старика жить к себе в Рыбинск. Но он очень свободолюбив и самолюбив, видимо, избегает быть обязанным и предпочитает свою скудость в гуще пошехонского леса на Восломке. Пусть бы пожил, дай Бог! Для меня это, можно сказать, последняя живая связь с любимой и уважаемой мною восломской стариной.
Примите от меня, пожалуйста, эту карточку, Варвара Александровна! Это от сердца!
Из церковных старост в Никольском приходе мне не пришлось уйти. Думал, что с собрания прихода 8 ноября уйду с облегченным сердцем, освободившись от старостинства. Но на самом собрании почувствовал, что уйти сейчас очень тяжело, – точно по-пилатовски умывал бы руки пред народом, что не хочу брать ответственность за грядущие испытания! Приход просил остаться, и я, положившись на милость Божию, остался. Что будет впереди? Пусть будет то, как устроит Бог. Я жду многих и тяжелых бедствий. И нас, вероятно, не минет чаша наказания Божия, ибо те, кто пострадал уже и пролил кровь свою, были не хуже нас, а может быть, и лучше нас. Пришел час воли Божией, и надо, чтобы человек, после гордыни и покоя, которым не виделось конца, понял во прахе своем, что он только «земля и пепел», по слову древних отцов. Великое время пришло и еще придет, блестящее и яркое, как пламя! И да будет над нами воля Божия! <…>
Я счастлив, что теперь стал опять по-прежнему молиться, почти не пропуская дней, причем читаю Вашего Златоуста. Теперь у меня тихо, и есть время для того, чтобы подумать как надо. Надежду Ивановну не буду выписывать до крайности. Да что об этом говорить! Не знаем, что будет в ближайшее время.
Спасибо Вам великое за известие о камнях. Я отдал «Ярое Око» для обложения его в серебряный оклад и венчик с цатой, а на оклад приобрел несколько камней, имеющих символическое значение в еврейской и христианской письменности. Помогла мне при этом значительно и Ваша выписка. В цате – яшма (ясмес), упоминаемая Иоанном Богословом как образ самого Сидящего на Престоле. Кстати сказать, яшма – камень из наиболее дешевых и, так сказать, пренебрегаемых; и тут, независимо от Апокалипсиса, оказался особый неожиданный символ Христа: «Камень, коим пренебрегли строители, оказывается в краю угла!» – символ того, что современное «культурное» строительство пренебрегает Христом, желает строить без Него, а Он – в краю угла и «без Мене не можете творити ничесоже!» Затем в цате же помещены опалы. В окладе смарагды – небеса, сапфир – престол и топаз – колеса четырех животных. В венчике – аметисты – символ бодрственного бдения и внимания, бодрственной мысли. Ну, дай Бог, чтобы вышло хорошо. Очень мне хочется, и давно, украсить этой символикой «Спаса Ярое Око» – столь близкого к нашим дням и дням, которые еще приближаются!
Великое спасибо Вам за извещение относительно Дементия Ивановича Шилина. Очевидно, когда я переписывался с Вами летом о газете для него, его уже не было в строю 37-го Сибирского стрелкового полка!
Относительно Сергея Александровича Муранова, как я думаю, узнать пока не удастся и тем путем, которым Вы шли касательно Шилина; и это потому, что с Муратовым уничтожена так или иначе вся его часть, бывшая в гарнизоне Новогеоргиевска. На всякий случай все же сообщаю, что он в последнее время был в 1-й Наревской ополченческой безоружной дружине. Та же часть, в которой был Муранов до перевода в Новогеоргиевск и в которой он провел в Бзуре зиму 1914/15 гг., пришла сейчас сюда, я видел солдат оттуда, и они сами потеряли следы Сергея, зная лишь, что в последнее время он был телефонистом на самых передовых линиях, откуда заключают, что вряд ли он жив, так как, по имеющимся сведениям, немцы не щадят телефонистов почти наравне с казаками. Конечно, все же надо сделать попытку разузнать о судьбе Сергея. Буду Вам очень благодарен, если попробуете тут что-либо сделать!
Осенью мне прибавилось работы, так как меня пригласили попечителем в городское училище в Рыбинске около моего дома на Выгонной. Мне было больно отказываться от такого дела в родном углу, и я согласился, в сущности, из любви к родным местам. Теперь я получил неожиданно еще приглашение в попечители же народной школы в Сырневе, под Восломой, именно там, где погребены мои деды, училище было выстроено, вдобавок, моим дедом и поддерживаемо отцом. Мне ужасно больно отказываться, и я не знаю еще, как быть. С одной стороны, расходы скоро превысят мой «бюджет»; а с другой же, как больно отказываться от службы
Пишу все это потому, что все равно не пришлось бы высказать этого, если бы я и пришел завтра к Вам. Но завтра я еще не приду, – при гостях мне было бы теперь особенно тяжело.
Будем переживать это время, как в древней скитской пустыни, – на вертение камня от жилья к жилью, – и будем молиться Всемилостивому Христу, чтобы не впасть в соблазн и, прежде всего, не ввести в соблазн; в праздники же и в нарочитые дни будем беседовать о том, есть ли плоды и как успеваем.