А о чем я молюсь, – хотите Вы знать? Вот как сложилась в моей душе сама собою молитва, с которой берусь я за Писание: «Способи, Господи, да не в суд и не во осуждение будет мне чтение Слова Твоего, но во очищение многих моих грехов и неправд. (Поклон.) Даждь мне в нем примиритися церкви Твоей и даждь нам, людям Твоим, соединиться воедино в Имени Твоем по образу единения лиц в Божественной Троице. (Поклон.) И да будет нам почитание Слова Твоего в радость Воскресения Твоего и в наставление на путь вечный и мирный». (Поклон.)
Вот Вам ответ на вопрос о моей молитве. Я вот несколько затруднился передать ее в словах, это оттого, что нигде ее не записывал, но она каждый день свободно и с малыми изменениями в словах повторяется во мне, когда я кладу три земных поклона перед тем, как возьму в руки мою старую Библию, подаренную мне тетей Анной, когда мне было 9 или 10 лет. Эта молитва сложилась во мне в последний год.
За это время, что я не писал Вам, была для меня утрата, которую почувствуете и Вы. 28 июля пал геройской смертью мой Костя, убитый пулей в голову при переправе чрез Стоход у местечка Любешев. Всякая смерть ложится на душу тяжело, ибо всякая личность сама по себе вообще ничем и никем не заменима, одна и неповторима. Костина же кончина легла на меня особенно тяжело, потому что в нем я лишился любимого и любившего меня, называвшего меня в своих письмах «вторым отцом», родного по душе, близкого мне человека. Милый мой Левонтий, как Вы его называли, шел на смерть довольно сознательно, у него не было рабского, пассивного подчинения обстоятельствам, а была готовность самопожертвования для людей. Последнее письмо ко мне он написал мне из только что занятого немецкого блиндажа, под огнем тяжелой немецкой артиллерии 25 июля. «Пока еще Бог хранит меня», – писал он тогда. А через три дня он был уже убит. Бог позвал его к себе. Полковой адъютант, которого я спрашивал о Косте, ответил мне хорошим письмом, где говорит, что покойный «резко отличался от прибывших с ним и прибывающих после него офицеров, был гордостью полка»; одним из первых он перешел в ночь с 27-го на 28 июля вброд, во главе своей роты, реку Стоход, под адским артиллерийским и пулеметным огнем, у Любешева, выбил немцев из передовых окопов, отбивался геройски с остатками переправившихся рот от контратак немцев и пал в неравном бою, сраженный пулею в голову. Сначала он был ранен пулей в правую руку. Солдаты говорили ему: «Ваше благородие, вам бы пойти перевязаться». А он отвечал: «Как все из-за пустяков будем уходить на перевязку, так дела не сделаем. Надо сначала взять, что задано, а там перевяжемся». Следующая пуля уже при контратаках немцев и убила его. Наши, не получая поддержки с того берега (ибо к тому времени уже рассветало, и наступил день, и поддержка не могла идти вброд под прицельным огнем), принуждены были отойти, причем оставили и Костино тело на том берегу у немцев. Три дня давалась задача полковым и ротным разведчикам выручить его тело. Но это не удалось, ибо немцы всякий раз открывали страшный огонь. За бой этот Костя награжден посмертно орденом Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Это будет иметь значение для его девочки, которая сейчас в деревне.
Ну, вот Вам известие о моем Левонтии. Царство ему небесное. Я заказывал здесь по нем сорокоуст и хорошо сделал, так как жена его, как оказывается, не заказала сорокоуста у себя дома. Узнал я о кончине Кости в сентябре, после того как писал Вам.
О себе лично могу я сказать, что во мне что-то растет и бродит, и это подчас очень больно, так больно, что сказать нельзя. При этом переживаемое складывается в более или менее ясное и определенное слово обыкновенно ранним утром, когда только что встаешь от сна и становишься на молитву. Тут только начинаешь понимать себя, а в остальное время живешь тем, что открылось в это светлое утреннее время. Явились при этом, как мне кажется, и ценные новые мысли, для меня новые. Стал я охватывать жизнь как трагедию. Думается мне теперь, что и философия должна и может излагать истину о мире не языком отвлеченных формул, как делалось обыкновенно до сих пор, а языком трагедии! Это было для самого меня открытием, неожиданным освещением души. Христианство тем и отличается от прочих концепций действительности, что истинный смысл жизни открывается в нем не отвлеченными учениями и словами, не «доктриной», не каким-либо «первичным веществом», а трагическим пониманием истории мира и истории отдельной человеческой жизни. Кажется мне, что хорошо было бы развить эту мысль, – она устраняет много бесплодных споров между так называемым «позитивизмом» и христианским восприятием истины!
Но посещают меня счастливые мысли, и, главное, могу я думать о развитии их только здесь, в этой тишине, которая дается мне здесь, в благодарном моем дедовском углу!
Но и перестаю я доверять себе, перестаю верить себе! Что, если все эти надежды войти в открывающиеся новые понимания и мысли о жизни – всего только «прелесть», которая задерживает от важнейшего и прямого – от простого отказа от «своего» и ухода в нищету имущественную и духовную! Однажды утром, именно в минуты ясности понимания и чувства, личная моя трагедия представилась так: мне казалось в прежнее время, что я очень богат духом и этим богатством я должен поделиться с братьями, т. е. должен непременно идти к людям. Казалось, что прекрасно будет, когда я приобщу к тому миру, который имею, еще брата моего и друга моего, и притом не мысленно только, а реально введу в жизнь мою. И вдруг мне открылось, что нищ я и мне не только нечем делиться, а я едва живу сам, и положившемуся на меня я не могу быть опорой. Оказалось, что вместе с другом и братом я могу только учиться и искать научения, но сам я не имею, что дать ему. То самоощущение в богатстве было, – вижу я теперь, – заблуждением; и это уже потому, что оно в существе своем было упованием на свои силы и на «свое», т. е. было самоутверждением моего «внутреннего человека», которое могло будто быть полезно и добро не только для меня, но и для другого. Теперь вижу я, что это жалкое и опасное заблуждение – духовная болезнь самоуверенности, тогда как правда начинается там, где человек поймет свою духовную нищету, – «Земля есмь и пепел». Тогда только и способен он к такому общению с ближним и с другом своим, которое и может быть на благо им!
Но вот я болею этой болезнью самоуверенности и доселе, ибо и доселе еще кажется мне, что я могу что-то тут сделать, добрым способом воспользоваться тем, что мне дано. Оттого ведь я и удерживаю у себя данное мне, а не отдаю его тому, кто дал. И именно страх перед самоутверждением своим научил меня молиться! Молитва моя в том, чтобы избавил меня Бог от самоудовлетворения и самоутверждения; ибо я всем существом чувствую, что тут Смерть и Зло для других и для себя.
Вот в очень коротких и отвлеченных словах главное, что живет сейчас во мне. А на языке святителя Тихона это выражено так: «Тако нас уязвил враг наш Сатана, что без помощи Божией не ино что делаем, как только падаем и уязвляемся». «Что бо человек, благодатию Божиею необновленный, замышляет и хощет, как только едино Зло и суету!» «Когда светильника веры в сердце человеческом не имеется, не ино что там есть, как только тьма и всякое заблуждение».
Не верим мы этому, думаем, что все естественное и красивое не может «быть не добро»; только опыт открывает человеку ядовитую сторону самоутверждения. Я скажу даже более: «не верить себе» – это так трудно, что здесь нужна опять благодать же Божия, подобно тому, как без нее не найдется у нас сил отказаться от любимого родного угла, от собственности, от самолюбия и страстей! Ведь мы походя только то и делаем, что «верим себе» и своему разумению, как последнему голосу правды и полезного! Лишь окольным путем, путем длинной работы над собою, мы начинаем догадываться, что есть высший ум, чем наш, и что для усвоения правды в той полноте, как она открыта этому высшему уму, нам нужно перейти за границы нашего рассуждения и употребить усилие к тому, не сможем ли и мы приблизиться к тому, не нашему, высшему уму и Разумению. Отцы, советующие не доверять себе и своему рассуждению, думают, впрочем, что это святое недоверие себе едва ли может быть достигнуто человеком собственными силами, но и здесь требуется труд, молитва, помощь Христова. (Смотрите у аввы Дорофея о неверии себе и своему уму.)
Вот еще напишу Вам одно из наблюдений моих над самим собою, которое кажется мне замечательным. Я уловил его в церкви, за обедней в Успение, и потом записал себе для памяти. С некоторого времени стало мне ясно следующее. Издали мысленно летаю я по своим любимым местам на земле, где мне хочется быть, заглядываю, что делают там любимые мною люди, как они хлопочут по своим делам, заботятся, скорбят, утешаются и успокаиваются, как стоят там привычные и любимые вещи. И так хорошо и любовно, внимательно к душевным нуждам людей бываю я тогда там, так что, написав после того тем людям, я оказываю им действительную помощь, – значит, в самом деле вникаю в них! Но потом, когда в действительности приезжаю в эти любимые места, к любимым людям, внимание мое рассеивается мелочами, душа развлекается, занята не тем, что мне тут дорого, – являются и осуждение и раздражение, – и я ухожу без плодов, без удовлетворения! И людям тогда нет от меня добра и пользы! Значит, телесное мое присутствие в этих случаях дает меньше, чем мысленное! В самом деле, «дебелая и тяжелая плоть», эта «несущая материя» (по выражению Платона) отягощает дух и не дает ему в подобных случаях жить полною жизнью, – она не служит уже ему, не обостряет его чувствительность, восприимчивость к действительности, но затрудняет их, тормозит их, как покрывало, накинутое на органы чувств. Это уже не слуга и не орудие духа, а связатель и отяготитель его!.. Но это не «тело» в тесном значении слова, а вся моя укрепившаяся самость, текущее мое самоутверждение, мое греховное Я. Тяготу этого чувствовал, очевидно, Ницше, когда писал: «Куда я ни подымусь, за мною всюду следует мой пес, имя которому Я». Вот и определяется задача, как бы вернуть это Я, эту самость и тяжелое тело опять на нормальное его место слуги и орудия духа в его жизни посреди прекрасного мира Божия! Ибо повсюду, повсюду, где тебе не по себе, тяжело, опротивело, сделалось невыносимо, это живое Я и твоя самость, твои собственные следы на этих местах, а также твоя инерция, испортили пути твоего духа, отняли его свободу, заградили в твоих глазах добрые перспективы, так что уже и нет желания оставаться тут и хочется уйти прочь! Не знаю, достаточно ли передал я здесь тогдашнее мое ощущение за службой в церкви Тихона Задонского! Но мне так ярко и ясно открылось тогда, как наша телесная наличность может делаться из слуги и орудия – помехой и покрывалом для нашего духа. И нередко бывало, что, придя к Вам в Петрограде, я вдруг чувствовал, что было бы лучше, если бы я побывал у Вас, в Вашей комнатке, только духом и мыслью, ибо наличность моего тяжелого и инертного, материального Я только мешает и спутывает то, что живет в сердце и мысли! <…>
