Алексей Ухтомский – Правда сердца. Письма к В. А. Платоновой (1906–1942) (страница 17)

Вот скажите мне, как прочтете мои мысли о всем том, что возбудилось во мне «Детством», у меня было своего рода озарение или просветление в тот момент, когда я закончил книжку Горького и зазвонили колокола ко всенощне. Как-то вдруг душа охватила, точно с птичьего полета, картину жизни, ее малость и жалость, а также необходимость в иных источниках «воды живой» для личной жизни, о которой написали Вы. Вдруг открылась также близость наших покойников, отсутствие этого кажущегося рокового рубежа между ними и нами, которые еще ходили «аможе хогцем».

Ну, пока простите. Спасибо еще раз за то, что посылаете газеты Шилину. Что-то у них теперь делается? Кажется, что они еще держатся на прежних линиях, но, конечно, тоже скоро отойдут, как только отойдет наш центр на Брест-Литовск.

Напишите мне, пожалуйста, поскорее.

32

20 сентября 1915. Рыбинск

Дорогая Варвара Александровна, простите Христа ради, что не писал Вам так долго, т. е. со дня памяти тети Анны. В тот день, как я получил Ваше ответное письмо, именно 28 июля, в день Одигитрии-Путеводительницы (это памятный для меня день погребения тети Анны), я вдруг собрался, надел котомку, взял палку и ушел в родные заволжские леса, на родину. Благодарю Бога за то, что дал мне быть через двадцать лет на местах, где родились и умерли несколько поколений моих родичей… И великий душевный покой сошел ко мне, когда я углубился в дремучий арефинский лес, ночевал в его глубине, чувствовал эту благодать заволжской пустыни, которая привлекала с незапамятных времен русских людей, ищущих Христова мира. Вспомните так называемых «заволжских старцев» XV и XVI веков, в их же числе и любимый Вами преподобный Нил Сорский, а в наших весях старцы Андриан Пошехонский, Севастиан Сохотский и другие… Ранним утром 29 июля, – только что забрезжило в лесной чаще солнышко, а я уже шел, поднятый с ночлега утренним холодом, – Бог дал мне слышать, как журавли приветствовали солнышко своим торжествующим криком. Это значило, между прочим, что я достиг самой глубины арефинского леса, отделяющего Волгу от родной мне Палестины по Ухре-реке. Дорога идет поперек этого леса, сохранившегося благодаря своим владельцам приблизительно на 30–35 верст, без поселков и деревень на пути. Дорога настолько пустынна, что вплоть до Арефина, т. е. на протяжении около 3 5 верст от Рыбинска, я встретил всего четверых путников, из них лишь одну конную подводу, а прочих – пешеходов… Утром, когда солнышко стало согревать, я стал сетовать, что второпях не взял из Рыбинска пищи, не взял и краюхи хлеба. И вот это привело к еще новому лесному удовольствию: оказалось, что по самой дороге, не говоря о чаще, растут многочисленные малинники, усыпанные ягодами. Вот как пустынна, в самом деле, эта путина и как мало путников на ней: лесная малина спокойно растет у самой дороги! И меня Бог накормил дикой лесной ягодой!.. Затем путина привела меня к так называемой Матвейцевской харчевне, в свое время внушавшей страх проезжим разбоями, совершавшимися близ нее и, как говорили, под предводительством хозяина этой берлоги. Теперь о разбоях не слыхать; а на мой настойчивый стук в дверь мне отперла прекрасная старушка со следами былой красоты и с удивительно грустными глазами. Заказал я себе хлеба, селедку и чаю, а пока разговорился с хозяйкой. Она оказалась уроженкой не более и не менее как Петербурга! Вышла замуж за арефинца, жившего тогда в Питере на промыслах, а затем они с мужем отправились в Ярославщину, купили у прежнего владельца Матвейцевскую харчевню и зажили здесь, надеясь на заработок по зимам, когда по арефинской дороге, бывало, тянулись обозы с Вологды, Белого Села и Данилова на Рыбинск. «Как приехала сюда после Питера, как охватила меня эта лесная тишина, вот, думаю, благодать-то где, вот где со Христом будем жить!..» Но действительность пошла не так, как казалось. Как пошли зимние обозы, как загалдели, заругались возчики, пьяные, обмерзлые, грубые, дикие, утерявшие образ Божий, требующие водки и вымаливающие себе чашку водки хоть под залог последних онучей, – так и погибла прелесть лесной пустыни для нашей молодухи. А там муж стал пить, а там детки пошли озорные да неудачные, а там семейные смерти и горя… И вот сейчас старушка живет на хозяйстве в харчевне одна с двумя внучатками после сына, ушедшего на войну. При мне внучатки проснулись, при мне стала бабушка их поить и кормить утренней трапезой. И видно было, что эта много повидавшая и выстрадавшая старица – наилучшая воспитательница для внучаток, никто не вложит в них мира Христова лучше нее, только ведь и они, ее внучатки, не останутся долго с нею, унесет их теперешняя жизнь в грязный городской круговорот, и хорошо, если вспомнят они о бабушке, о лесной тишине, где она, многострадальная старушка, давала им первую душевную пищу…

Пошел я далее и около полудня 29 июля был уже в Арефине. Пошли встречи со стариками, знавшими моих стариков, даже дедов. Был в Восломе, не заходя, впрочем, в дом. Ночевал у прихожан нашей Никольской церкви в деревне Гончарове. Ходил по окрестным деревням, по старинным друзьям и приятелям. Ночевал в восломских сараях, строенных отцом. Слышал, как журчит по-старинному родная речка Восломка. Спрашивал ее, да когда же она отдыхает от этого постоянного бега и журчания в своем лесном ложе. Она отвечала мне, что отдыхает немного только зимою, когда дедушка-мороз скует ее под ледяной покров; а в остальное время все бежит и все журчит, как в день, когда я родился на ее берегу в 1875 году, и когда родился мой отец в 1842-м, и тетя в 1832-м, и дед Николай Васильевич в 1806-м, и когда поселились на ней первые Ухтомские, приблизительно при Грозном Царе… И так же, может быть, буду журчать и бежать и тогда, когда ты, родимый, ляжешь в сырую землю за своими дедами и отцами. И слава Богу за все это, – хотелось сказать в доброй тишине на берегу родной Восломки!

1-го августа рано утром пришел я в Сырнево на родные дедовские могилы. Была заутреня и обедня Всемилостивому Спасу (это «первый Спас» на деревенском языке). Пел со старым псаломщиком Филаретом стихиры и ирмосы, ходили по воду, потом пели панихиду на могилках. Потом ненадолго заходил к Филарету и к местному старосте; и двинулся в обратный путь, но уже не на арефинский лес, а на новое шоссе, строящееся на Пошехонский большак. Строят эту дорогу и рубят просеки сейчас пленные враги. Дорога более длинная, чем арефинская, но зато сухая и осенью и весной.

Ночью на 2 августа, около 4-х часов, пришел к Волге напротив Рыбинска…

Так привел Бог побывать на родине. Как видите, поподробнее я рассказал лишь о том, как шел к Арефину; остальное – лишь в самых общих чертах. Это оттого, что иначе было бы чрезмерно много писания. Впечатлений слишком много. Это крайне важно и нужно быть на местах, видевших твои начатки, юные чаяния, первые попытки уразуметь жизнь и ее смысл. А еще через двадцать лет, т. е. через такой же этап дней, какой отделяет сегодня от того времени, когда я жил в последний раз в Восломе, – еще через двадцать лет от сегодняшнего, наверное, кончится и мое странствование по белу свету. Теперь я побывал на старой отчине; хорошо бы тогда ощущать себя в любимых объятиях отчих! Дай Бог нам всем прийти к этому.

Теперь скоро уже надо собираться в Питер. С каждым годом все труднее приходится мне этот переезд и жизнь в мрачном и грязном, мокром и болеющем городе! И боюсь, что унесет он мои духовные и физические силы раньше времени; так что, пожалуй, не успеешь и сделать то главное, что дорого душе, с тех пор как она зародилась в далекие прежние юные, бодрые дни!

Иногда мне кажется, что в питерской моей жизни я только «гладом таю и не насыщаюся», подобно блудному сыну, ушедшему от Преблагого Отца, тогда как у Него и последние наемники изобилуют духовною пищею. Иногда кажется, что продал я духовное старешинство за питерскую жизнь, как Исав за чечевичную похлебку… Да это все отчасти и на самом деле так!

Но верю, что Преблагий Отец надо всеми нами и «паки дарует нам познание Своея Славы», как только пойдем мы к нему. Смотрите об этом в триоде службу в неделю о блудном сыне. <…>

Писал я брату, просил его писать Вам. А он ответил, что нет искренних отношений, оттого он, дескать, и молчит. Мне грустно было это прочитать. Сам он жалуется на упадок здоровья и на тяжелое состояние духа. Будем надеяться, что великое и страшное время ведет нас к лучшему.

33

1 октября 1915. Рыбинск

Дорогая Варвара Александровна, я очень счастлив, что в этом году Бог привел меня захватить здесь в Рыбинске праздник Покрова Пресвятой Богородицы; это в первый раз со времен тети Анны. Не знаю уж, насколько и как меня будут бранить на моих петроградских службах за отсутствие. Но я все более и более отхожу душою от них и, как теперь мне кажется, не слишком буду тужить, если придется уйти от них… Они не составляют того «насущного хлеба», которым жив человек!

Задержался я здесь по такому поводу. Здесь живет старинная приятельница тети Анны, учительница из обедневших дворян и институток, Марья Михайловна Колкунова. В мое детство и отрочество она, бывало, ходила к нам со своим сыном, моим товарищем и приятелем Борисом Николаевичем Мелентьевым. Вы знаете, как тесно сходятся люди в своей ранней молодости. Естественно, что и с Борисом я был очень близок при всем том, что мы с ним люди очень разные. Должно быть, оттого Христос и видел в детях образец граждан Царства Божия, что дети так легко соединяются между собою, объединяются в дополняющее один другого общество, – в Церковь, – несмотря на все природное несходство личностей! У взрослых души находятся в своего рода «склерозе», они утеривают пластичность, и потому так трудно соединяются между собою грешные большие люди, у детей душа мягка и гибка, вполне пластична, как весенний росток на дереве; и это оказывается наилучшей предпосылкой для созидания Церкви!