Алексей Ухтомский – Правда сердца. Письма к В. А. Платоновой (1906–1942) (страница 16)

«Приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененнии, и Аз упокою вы; возмите иго Мое на себе и научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, и обрящете покой душам вашим: иго бо Мое благо и бремя Мое легко есть!..»

31

24 июля 1915. Рыбинск

Вот, начал я это письмо вскоре после дня преподобного Сергия Радонежского, а продолжаю в день преподобного Серафима Саровского – в навечерии дня святого пророка Илии, грозного и ревнивого мужа, постом и воздержанием заключившего небо и боровшегося в пламенной ревности своей с милосердием Божиим к Израилю согрешающему… Ему сказано было наконец свыше: «…Вемь тя, святче, яко человек жесток ecu и не терпити Израилю согрешающему; взиди ты на небо, да Аз с небесе сниду!»… В грозную память сего грозного и пламенного мужа год тому назад объявлена была война нашей России немецким врагом. И вот она год уже продолжается, грозная и немилосердная, кося и посекая молодые и цветущие жизни. Господи, Господи! Сколько их ушло и скрылось под землей! Сколько и еще уйдет и скроется от нас! И продолжает греметь жестокое слово, произнесенное в прошлогодний Ильин день. А мы забыли и разучились звать «осанна» приходящему Христу, и как же Он придет к нам, чтобы прохладить нас и заменить благим своим игом и легким бременем Илиино жестокое слово?!

Ровно год тому назад, отчитав канон пророку Илии в каком-то смятении души, пережив его пламенную и жестокую для грешного Израиля память, <…> я поехал от всенощни с отцом Алексием на извозчике. Не доезжая Гостиного двора мы увидали огромную толпу, точно чем-то тяжело наэлектризованную и не совсем решительно покрикивающую: «Ура!» Поравнявшись с окнами «Вечернего времени», мы поняли причину сборища – на окне было написано крупными буквами: «Германия объявила нам войну». Помню, что я снял шапку и перекрестился, сказав: «Господи благослови!» – а в то же время почувствовал, что тут какой-то великий смысл и связь, что военный гром загремел на день пророка Илии. Вы знаете, вероятно, в каком нарочитом ореоле рисуется древний ревнитель душе коренного русского человека!..

Это суровый ревнитель-подвижник, мститель за попранную правду Божию, истребитель ложных пророков в Израиле. Кроме того, это апокалипсическое лицо – предшественник второго пришествия Христова. И вот, – не правда ли, – тут получается нечто цельное: в дни общего расслабления и духовной смуты, когда воистину «иссякает любовь многих» и начинается «слышание бранем», обещанное пред концом истории, в дни, когда правда Божия заменена у людей ложной культурой и деньгами, когда наконец в сгущенной атмосфере стали появляться и ложные пророки, именно в грозный день Илииной памяти проносится первый ветер – предвестник общей страшной европейской войны!

Спасибо Вам за то, что взяли на себя труд посылки газеты Дем. Ив. Шилину. Пожалуйста, записывайте расходы.

Что касается самого Шилина, то мне казалось, что я говорил Вам о нем! Он сибирский единоверец, проделавший в свое время японскую войну в одном из Восточносибирских стрелковых полков; был тогда еще произведен в унтер-офицеры и ранен. Теперь призван из запаса в 37-й Сибирский стрелковый полк, за эту войну получил два Георгиевских креста. Был ранен двумя пулями в лоб и в грудь, лечился в одном из лазаретов Москвы, был отставлен из строя на несколько месяцев; но, вместо того чтобы воспользоваться отставкою, решил опять ехать на фронт, а предварительно отпросился в Петроград на Пасху. Явился ко мне, точно к старому знакомому, в Великую Субботу в церкви и объяснил свое положение. Я устроил его в церковном доме, где он и прожил святые дни, ходя в церковь по службам, а затем ходил обедать то ко мне, то к отцу С. Шлееву и др. Затем, пробыв Благовещение, он уехал опять в Москву, а там, с эшелоном молодых солдат, вернулся и в свой полк… Вот теперь у них, должно быть, горячее время! Помоги им, Господи!

О брате моем я знаю, что он возвратился из поездки по наиболее глухим местам епархии в тяжелом душевном состоянии и больным. Сообщали даже, что кашлял кровью. Тяжело легла на его душу поездка к язычникам. В письме ко мне он только обмолвливается мимоходом, что «наша интеллигенция, поселившаяся между язычниками, делает все возможное, чтобы отвратить их от Христа и приготовить к атеизму или, в крайнем случае, к принятию мусульманства». А теперь от одного батюшки, приехавшего из Уфы, слышу, что язычники встретили преосвященного Андрея крайне враждебно и потом будто бы даже выжигали место на земле, где он стоял, беседуя с ними!.. Тяжело это, в самом деле, особенно при сознании, что такая враждебность христианству возбуждена русскими же людьми, не ведающими, что творят! Дай Бог сил, бодрости и любви брату до конца!

Теперь о «личной жизни». Вы, конечно, прекрасно сказали, что это животворящая влага, питающая растение, и без этой влаги растение быстро сохнет и кончается. Это правда! Но что же по содержанию-то своему представляет из себя эта животворящая влага для человека, – вот вопрос, который я тогда Вам задал! Мы говорили о книжке «Владыка», привезенной преосвященным Андреем в последний его приезд в Петроград. Вам кажется, что в этом рассказе основная мысль та, что архиерей погибает оттого, что в конце концов оказалось у него «отсутствие личной жизни». Автор рассказа хочет говорить, без сомнения, не о единоличном, каком-нибудь исключительном Владыке, но думает, наверное, что выведенный им Владыка – это тип, и страдание его типическое. В чем же оно, это страдание? Мне кажется, что сам автор настроен в том смысле, что, мол, вот высшие церковные управители как ужасно далеки от действительной жизни народа и общества! И эта отчужденность от действительной жизни делает их неспособными понять то, чем живет и болеет обыденный человек народа и общества. Это, впрочем, нисколько не смущает таких типов, как выведенный в рассказе архимандрит – ректор семинарии, сухой и черствый, уравновешенно-здоровый и реалистический человек, своего рода злой гений Владыки. Но более чуткие и мягкие люди, как сам Владыка, гибнут, как только для них открывается, как далеки их пути от того, чем живет окружающий народ, и как далеки их лекарства от действительных болезней, обуревающих окружающих людей. Владыка окончательно ослабевает и гибнет в рассказе автора во время келейной молитвы. Молитва эта, как она изображена у автора, является типическим примером «прелести», поэтому если у автора был замысел показать бессилие владыческой молитвы даже для умиротворения его собственной души, то тут у автора ничего не вышло. Вместо типического и поучительного конца получился просто эпизод – Владыка сошел с ума.

При всем том рассказ заслуживает большого внимания, ибо во многом он близок к жизни; только у автора не хватило таланта для того, чтобы подчеркиваемые им черты были не ходульны, а обыкновенны и естественны. Хорошо то, что, прочитав рассказ, кое-кто задумается над тем, как необыкновенно тяжело бывает чуткому и любящему Владыке в его отдаленности от людской действительности… Но я не вижу того, что показалось Вам, – что Владыка страдает и гибнет от недостатка личной жизни! Ведь он живет вполне не для себя, стремится жить по Христу, а это значит, что личная жизнь его полна до краев! Нельзя же назвать «живительным соком» для человека, способным его напитать и дать жизнь личности, эту жалкую стихию обыденной человеческой жизни, что насквозь пропитана соками смерти и тления! Если опять вернуться к «Детству» М. Горького, то где же там, в этой реальной сутолоке жизни, действительные соки, способные животворить человека? Люди живут самой реальной, самой «личной» (если хотите) жизнью, самой густой обыденностью, борьбой обыденных интересов, а жизни в результате не оказывается. Признаки живительной влаги есть более всего у бабушки в ее удивительно любовном восприятии мира и человеческой немощи; но это влага уже другого порядка – если хотите, безличная или сверхличная, ибо в бесподобной лирике милой бабушки ее личность, можно сказать, уже растворялась и сливалась с миром и людскою жизнью, которых она жалела и любила. Вот и у моей покойной тети Анны личная жизнь была полна настолько, насколько в действительности была безлична или лучше – сверхлична! Тут есть великий парадокс, который начинаешь понимать лишь с годами, – что «иже аще хощет душу свою спасти, погубит ю, а иже погубит душу свою мене ради и евангелия, той спасет ю». Животворящие соки нашей личности, способные действительно дать ей жизнь и полноту содержания, в сверхличном подвиге Христовом, который способен со временем так обострить наш слух, чутье и чувствилище души к тому, что творится рядом и вокруг нас, что тысячи личностей будут приходить к нашей личности, чтобы позаимствоваться жизнью от нее! Духовное состояние преподобного Сергия Радонежского или Серафима Саровского нельзя ведь назвать иначе как избытком жизни их личностей, когда к ним слетались птицы, чтобы укрыться под ветвями их дерева и попитаться около их личностей живительной влагой.

Так еще раз: что же назвать «личной жизнью» в настоящем, полном смысле слова?

Писал я это письмо с перерывами. Сначала, как я говорил уже, оно стало «пухнуть» само собою. Потом я получил письмо от Вас, и мне показалось, что Вам не хочется получать от меня «распухших» писем, так что одно время я думал и совсем не посылать этих листочков. Но потом я опять приписывал по нескольку строк – и вот в конце концов все-таки посылаю это письмо. Мне, знаете ли, важно и для самого себя высказаться, – оформить свои мысли. В былое время это лучше всего удавалось мне в своем дневнике, когда говоришь сам с собою! Но теперь мне не удается писать дневник, так что нередко я записываю туда, для памяти самому себе, то, что уже написал в письмах. Пиша письмо, я впервые улавливаю свою мысль, смутно бродящую в душе, так что тут же, в письме, впервые и самому себе раскрываю я некоторые стороны своей внутренней жизни. И в особенности это происходит, когда я пишу Вам. Так что не взыщите за длинное писание. Примите во внимание то, что в разговоре, в словах, при личном свидании я почти наверное не скажу того, что напишу, – значит, это в своем роде единственный способ беседы – писание больших писем! Здесь я столько же беседую с Вами, сколько с самим собою. И притом такая беседа возможна нечасто, а только в такой исключительно хорошей для меня обстановке, как мой рыбинский угол, далеко от суеты и еще при условии, что какой-нибудь добрый дух, или большой автор, коснется чувствилища души.