Алексей Свиридов – Коридор между заборами (попытка пересечь чёрную полосу, идя вдоль неё) (страница 9)
«Не может быть, не может быть, не может быть…» — глухо колотилось сердце. А всадник, кажется, шевельнулся, чуть тронув поводья, и конь, который не был конём, шагнул вперёд. Шагнул вперёд и остался на месте! Всё замерло вокруг, лишь его передние ноги плыли в воздухе, не касаясь земли, — Сашка видел это ясно, до мельчайших подробностей. Вот они снова мелькнули в грациозном переборе, уже ближе к асфальту, вот ещё раз, и…
Первый хлёсткий удар разломил тишину. Всадник двинулся вперёд.
Сашку накрыло ужасом, и он вдруг понял, что бежит. Бежит, едва касаясь ногами земли и боясь оглянуться. Ничто не жило вокруг. Мир неожиданно умер, даже тучи над головой остановились, лишь с хрустом били копыта за спиной, всё чаще и чаще. Сердце в груди не билось, а бешено трепыхалось, грозя разорваться вместе с лёгкими, а тяжёлый скок грозно накатывался, приближался, подхлёстывал!
Ритм ударов всё убыстрялся, и вот он уже слился в глухой грохот, к которому прибавлялся голодный рёв «коня». Сашка с отчаянием почувствовал, что его настигают, что гранённое острие всё ближе и вот-вот ударит между лопаток. Вот, вот, сейчас… Нет!
И вдруг переулок кончился. Сашка вылетел на свет. Повинуясь всё тем же древним инстинктам, он сразу метнулся в сторону, прижался к стене — и тут же с грохотом и рёвом пронёсся мимо огромный, облитый чёрным лаковым сиянием мотоцикл с седоком в глухом шлеме с затемнённым стеклом. С тем самым грохотом и рёвом…
Вместо вони выхлопных газов мотоцикл оставил после себя странное, лёгкое и даже нежное морозное дуновение, мелькнул непомерно широким задним колесом и исчез в дорожном потоке.
Наваждение схлынуло. Однако Воронков ещё долго бы стоял так, не в силах двинуться с места, если б его не толкнули плечом. Прохожий нетвёрдо поплёлся дальше, унося с собою мутный аромат перегара и бормотание по поводу «баранов», которые «стоят на проходе, как козлы, людям прохода нет…», а Сашка почти так же нетвёрдо побрёл домой, и более-менее пришёл в себя только в подъезде. Само собой, что ликёр он покупать не стал, да и вообще напрочь забыл о своих планах «психологической разгрузки».
…На этот раз кнопка горела красным. Сашка не стал ждать, пока огонёк погаснет — что-то ему подсказывало, что для него — и именно для него, а не для кого-то другого — лифт простоит занятым хоть до завтрашнего утра. Даже не пытаясь выяснять, кто и на каком этаже забыл захлопнуть дверь, Сашка протопал по лестнице наверх и полез за ключами, не думая ни о чём, кроме того, что сейчас можно будет завалиться спать, а завтра будет завтра. Может быть, завтра кто-то другой будет постоянно попадать в неприятности, созерцать белых дам и бегать от чёрных рыцарей. И пусть этот кто-то другой и выпутывается, а он, Воронков, свою вахту по привлечению всяческих бед на себя отстоял.
За дверью радостно залаял Джой и, не успел Сашка войти, как пёс уже оказался на лестнице, всем своим видом демонстрируя готовность идти хоть на край света. То есть на край света, конечно, если желание хозяина будет, но вот на «бульвар» — это «вынь, да положь»!
Хлопнув в сердцах дверью так, что с косяка посыпалась пыль, Воронков нехотя пошёл опять вниз, проклиная всё на свете, с отвращением чувствуя, как в душе шевелится позорный страх перед улицей, накопившийся за день и вечер. Но привычный маршрут до места выгула, знакомые собаки, носящиеся между деревьев-прутиков, не преподнесли никаких сюрпризов. Более того, эта вечерняя прогулка немного успокоила Сашку, да и Джой, почуяв, что с хозяином творится что-то не то, изредка подбегал к нему, заглядывал в глаза и ободряюще полубурчал-полугавкал, а потом снова принимался гоняться за спаниелькой из соседнего дома.
Ничего не случилось и на обратном пути, а на лифт Сашка уже и внимание перестал обращать. «И вообще,— успокаивал он себя, вновь возясь с заедающим замком и сдерживаясь, чтобы не броситься вышибать дверь.— Это у нас его построили неизвестно с какой радости, а сколько стоит обычных пятиэтажек?! И ничего, живут же люди без лифта…»
Он вошёл в квартиру, глянул на кухню и добавил вслух:
— И без кукол заварочных тоже живут! Джой, твоя ведь работа, а?
Пёс процокал когтями по паркету, понюхал разбросанные по всей кухне и коридорчику разодранные тряпки и презрительно фыркнул. Наверное, это надо было перевести так: «А то чья же?»
— Ну и ладно. Всё равно она была некрасивая.— Сашка мрачно глянул на останки и пошёл за веником. Несмотря на то, что у него с утра мелькала мысль устроить с этой глядящей куклой нечто подобное, поступок Джоя его не так уж и обрадовал. Мало ли — вдруг в следующий раз собака решит сотворить то же самое с его единственным костюмом?
Чтобы тот не подумал, что его поощряют, Воронков выждал полчаса, прежде чем залезть в холодильник и выдать псу вечерний паёк. За это время себе он поджарил пару кусков злополучной щуки и, расправившись с ней, пошёл в комнату, к телевизору. Несмотря на то, что вечерняя прогулка обошлась без приключений, Сашка продолжал чувствовать себя усталым и в то же время взвинченным — когда у соседей на площадке хлопнула дверь, он, сам не ожидая от себя такой прыти, отскочил к стене и прижался к ней, словно ожидая выстрелов.
Джой, почувствовав страх хозяина, вскочил на ноги с подстилки и оскалил зубы в сторону той же двери.
— Нет, нет, не надо…— успокоил его Сашка, но сам спокойнее не стал. Хрен с ними, с фантастическими гипотезами, но задавить сегодня его пытались на самом деле! И рокер этот, козёл на чёрном скакуне, блин, тоже гнался именно за ним!
«Что от меня надо, кому? Долгов за мной не висит, за того „мерина“ я рассчитался полностью. „Гопота“ в глухом дворе скорее всего ловила абы какого лоха, а я случайно попался. Всё хорошо, всё спокойно…»
На чердаке взвыл мотор лифта, медленно и деловито наматывая трос, и с каждым оборотом Сашке становилось всё более и более нехорошо и неспокойно. И он не выдержал — присел на корточки, сунул руку под диван и, медленно проведя ею по изнанке пружинной подушки, нащупал подвешенный на резиночках новый пистолет, а потом, чуть дальше и один магазин для него: одиннадцать патронов, снаряжённых простыми свинцовыми пулями, заготовленными для окончательной пристрелки.
Как и вчера, ощущение уверенной силы заряженного орудия в руках привело чувства Воронкова в относительный порядок. Немного расслабившись, он осторожно присел на диван и заставил себя уставиться на экран. Шло какое-то ток-шоу: ведущий задавал гостю идиотские вопросы, со счастливой улыбкой выслушивал не менее идиотские ответы, а зрители, видимо
Сашке не было никакого дела до этого шоу, но он старательно сидел и смотрел, пытаясь понять смысл передачи. Однако он оказался либо слишком тонок и к пониманию средних умов недоступен, либо этого смысла вовсе не было, и Воронков, уставший от бесплодных попыток догадаться, в чём там дело, даже обрадовался, когда на экране появилась заставка рекламного блока.
«Блендамет», от которого яйца крепче, «милки-вей», который всегда поверху плавает… А вот ролика с таким началом Сашка ещё ни разу не видел! Экран потемнел, и из чёрной глубины навстречу зрителю неторопливо всплывал глаз. Просто большой глаз, очень похожий на человеческий, но в то же время явно чужой… Вот он занял весь экран, и теперь, наверное, бодрый голос объявит о каких-нибудь каплях?
Но никаких звуков из динамиков телевизора не раздалось. Шар глаза чуть-чуть покачивался на экране вправо-влево, и Воронков поймал себя на том, что сам начинает покачиваться в том же ритме. Ну, это уже слишком! Он попытался вскочить, но ноги словно превратились в безвольные протезы. Не понимая, что происходит, Сашка попробовал двинуть рукой — точно такое же ощущение. Словно нервные импульсы от мозга к телу терялись где-то по дороге, да и сам мозг тоже…
Вместо злости или хотя бы испуга Воронковым всё сильнее и сильнее овладевали сонливость и апатия, причём было это вовсе не страшно, а даже приятно. Покойно и хорошо было смотреть на этот глаз и покачиваться вместе с ним вправо-влево, вправо-влево, всё замечательно, всё прекрасно…
Трескучий звук удара распахнувшейся под порывом ветра форточки и звон посыпавшегося стекла вывели Сашку из транса. Вместе с ветром в комнату ворвался резкий, острый запах, который не хуже нашатыря довершил дело — к мыслям вернулась прежняя ясность. Глаз на экране остановил свои движения и недобро прищурился так, что Воронков сразу же вспомнил: точно такое же выражение было у тряпичной куклы, когда та в первый раз посмотрела на него с чайника. Не думая, что он делает и что за этим последует, Сашка через силу поднял оружие и нажал на курок.
Руку с пистолетом подбросило чуть ли не выше головы — расслабленные мышцы не сумели сдержать силу отдачи, но своё дело выстрел сделал: сквозь звон в ушах Сашка расслышал новый звон осыпающегося стекла, теперь уже из разбитого кинескопа, а ещё от изуродованного телевизора до него донёсся звук, напоминающий короткий, утробный и глухой стон.
Воронков ещё раз попытался подняться на ноги и теперь ему это сделать удалось, правда со второй попытки. Из разбитого телевизора, оттуда, где был экран, на лакированную поверхность тумбочки стекала тягучая жидкость, которая могла бы сойти за мёд, если бы мёд мог быть пронизан тонкими струйками фиолетового и ярко-зелёного цвета.