Алексей Стопичев – Былины огня (страница 1)
Алексей Стопичев
Былины огня
Часть 1. Явь
Глава 1
Лесная дорога петляла, будто напившийся браги леший. Я шёл по колее, когда навстречу из кустов внезапно вывалились сразу пятеро душегубов. Вернее, это им казалось, что внезапно – я этих недоумков ещё за версту распознал. Сидели в кустах, выглядывая жертву. Да среди них ещё и ведун один был. Слабенький, но ведун. Серьёзное не сотворит, но глаза отвести может, ослепить на пару секунд, лошадь напугать или успокоить. Такое в разбойном деле всегда пригодиться может. Идёт караван – и на тебе! Головная кобыла становится, как вкопанная. И если нет в караване другого ведуна – нипочём её с места не сдвинешь.
Так как душегубы перегородили всю дорогу, то я остановился и опёрся на суковатую палку, которую использовал заместо посоха. А один из татей, покосившись на кусты, где сидел ещё целый десяток их подельников, промолвил с ухмылкой, кривя полные губы:
– Как зовут тебя, странник? Да куда путь держишь?
– Сёмой кличут, – я пожал плечами и переступил с ноги на ногу, заметив, как из-за спины видящего выглянула Полудница, посмотрела на меня и порскнула в чащобу. Ведун Полудницу не видел, хотя как-то приманить сумел, оттого злыдня и помогала татям на дороге. Только вот слабенькому ведуну невдомёк было, что сейчас остались они без поддержки духа. Оттого и стоял расслаблено и вальяжно, как Водяной перед жевжиками.
– Сёмой, – гоготнул тать и оглянулся на своих подельников, будто предлагал им шутку какую-то особо изысканную оценить. А потом улыбнулся ласково, ощерив гнилые зубы и пробасил: – А в котомке что у тебя, Сёма?
– Да разве ж он скажет? – просипел стоящий слева душегуб, мелкий и плешивый, будто пёс облезлый: – Самим пощупать надо!
– Отчего ж не скажу? – удивился я, – Секрета никакого нету.
– И что же? – всё так же гниленько улыбаясь, спросил главный тать, недовольно покосившись на плешивого, что посмел старшего перебить.
– Хлеба каравай, сыр, мясо вяленое, туес с квасом, шкурки соболиные, двадцать гривен серебряных, да пара златников, – я смотрел, как расширяются глаза татей, глядящих на меня. Двадцать гривен да два златника – состояние целое. Город не купишь, но вот деревеньку со всеми избами да пашнями – вполне себе можно приобрести! Оттого и главарь душегубцев аж голосом захрипел, когда вновь ко мне обратился:
– Шутить изволишь, Сёма? Смотри, мы за шутки спросим жёстко!
– Да какие ж шутки? – удивился я, пятернёй взлохматив волосы, – Ты не шутейный вопрос задал, я серьёзно ответил.
– Слышишь, рыжий, – осклабился плешивый, вновь заговорив вперёд вожака своего: – Ежели набрехал – мы тебя выпотрошим, как дичь какую!
– А это ж кто вам дозволение дал людей живых потрошить? – постарался я изобразить своё удивление. Получилось, конечно, так себе – я не Ярило, который любое чувство изобразит так, что и не поймёшь – скоморошничает или взаправду ему горько, али весело. Зато разбойникам и моей игры хватило, залились смехом весёлым. Сами себя хлопают ладонями то по коленям, то по бокам. Гогочут, как кони по весне во время случки. Только ведун не смеялся, заметил, видимо, что-то или почуял. Хоть и слабенький, да не без способностей. Достал из-под армяка талисман какой-то и давай его тереть озабочено. А потом тронул сзади за плечо вожака и шепчет ему тихо.
– Я Полудницу не чую!
Ну, это он думает, что тихо. Мне-то его слова слышны, будто он мне в ухо шепчет. А тут ещё смотрю, к дороге Леший подобрался. Смотрит из кустов и щерится довольно. Будто на представление скоморошеское внезапно попал бесплатно. Впрочем, так оно и было, по сути. Только тати сами ещё не понимали, что здесь действительно представление. А они, значит, в главной роли выступают. Хотя, ведун начал догадываться. А за ним и вожак посмурнел. Перестал ржать и требовательно на своих душегубцев посмотрел, отчего мужички присмирели. А старший их мне и говорит:
– Ты серебро со златом сам отдашь, али сопротивляться будешь? Отдашь подобру – отпустим живым, хоть ты и рыжий!
– А рыжего до обеда встретить – к несчастью, – хохотнул вновь плешивый, да умолк быстро под недобрым взглядом вожака.
– Добро своё я не отдам, люди добрые, – максимально искренне улыбнулся я татям, – Вижу, что вы не нуждаетесь ни в чём. Не калеки, не убогие. Руки ноги есть, потому и сами заработать в силах. Ежели вся дюжина возьмётся лес корчевать да пахоту возделывать – на следующий год много хлеба да репы посеете! Хутор поставите…
– Слышишь, рыжий, – вожак вовсе перестал улыбаться и потянул из ножен меч: – Ты давай-ка котомку сюда, пока я добрый.
Леший на дереве весело заухал и захлопал в ладоши. Вот уж точно – зритель на спектакле бесплатном. Я искоса глянул на лесного шалуна и покачал головой:
– Котомку я тебе не отдам, даже не думай. Но ежели вы оружие сложите и начнёте нормальной жизнью жить – не стану вас убивать да калечить.
– Юродивый, – сделал вывод и плешивый, тоже доставая из ножен меч. Остальные тати следом за вожаком и плешивым вооружились. Правда, мечей больше ни у кого не было. один – рябой, снял с плеча кистень. Второй рогатину перехватил, а третий крутанул дубину. Десять их товарищей, что в кустах сидели, тоже перехватили поудобнее оружие. Я покосился на лешего и сказал:
– Ты вместо того, чтобы скалиться, проследи, куда Полудница направилась! Нечего твари, людей убивающей, по твоему лесу шастать!
Леший махнул ручкой, даже не сдвинувшись с места. Вредные они эти лешие. С ними только Святобор общий язык находит, уж даже не знаю, как умудряется. Остальных сварожичей они лесом шлют, в коем полными хозяевами себя чувствуют. А я окинул взглядом разбойничков, что ко мне двинулись, перехватил поудобнее посох и резко, как копьё, выкинул его в сторону плешивого, подобравшегося ближе всех. Суковатый дрын ударил рьяного душегуба прямо в лоб, я услышал хруст кости, и разбойничек опрокинулся на спину, выронив меч. Остальные притормозили на секунду, но вожак крикнул «Бей!» и первый кинулся на меня, замахиваясь мечом. Я шагнул в сторону и ударил сверху вниз по рукам. Тать заорал хрипло, отчаянно. Понимаю, сразу обе сломанные руки в предплечьях – это очень больно. Но убивать ради наживы – тоже не очень хорошо. Впрочем, предаваться нравственным вопросам морали я не стал, увернулся от кистеня и, перехватив посох в правую руку, ударил левой татя в голову. Кулак мой проломил разбойнику темечко, и тот упал, запузырившись на губах кровью. Оставшиеся на ногах разбойники отпрыгнули и заорали дико, призывая своих прятавшихся в лесу подельников. Ведун ломанулся в кусты, но я ногой поддел меч, выроненный плешивым, и резко кинул в спину убегающему. Клинок с чавкающим звуком вошёл под лопатку, и ведун упал лицом в прелую листву, утробно застонав. А я крутанул в руках посох и впервые по-настоящему улыбнулся, шагнув навстречу дюжине душегубов:
– Ну что, засранцы, потанцуем?
Глава 2
Во сне я снова будто бы оказался во время перехода. В ту страшную ночь, когда Эксперимент вышел из-под контроля, и всё пошло не так. Начальник лаборатории тогда кинулся к стенду, на котором разгоралось яркое солнце, пытался остановить процесс распада, но не успел. И волна боли поглотила меня. Я думал, что разлетелся на атомы, а каждый атом жёг огонь, сводя с ума от боли. Уже потом, когда я очнулся, я стал учиться жить с этим огнём внутри меня. Жить в новом мире, только-только выходящим из родового этапа. Тогда Сварог и решил, что мы должны направлять примитивное общество и учить гуманизму, насколько хватит сил и времени. И того и другого у нас оказалось бесконечно много…
Каждый из нас, все сотрудники института, во время перехода получили какие-то способности, вернее, мутации. И если в случае со мной это было умение управлять огнём, то Стрибог получил власть над воздухом, Перун – над электричеством и так далее. Причём, каждый из нас свою особенность чувствовал по-своему. Для меня владение силой стало болью и испытанием, так как, каждый раз вызывая пламя, я чувствовал, будто расплавленная магма льётся по моим жилам. А вот Перун управлял электричеством легко. Только жаловался, что электроны щекочут ему ноздри, оттого, выпуская очередной разряд, он весело чихал. Для некоторых и вовсе мутации стали настоящим проклятием, изменив не только энергетический каркас тела, но и физический. Часть сходила с ума, превращаясь в ужасных монстров, и нам приходилось сражаться с ними, защищая себя. Часть ушла, отказавшись от общения. И из двух тысяч сотрудников института, переживших Переход, со Сварогом остались всего два десятка, которых после прозвали Сварожичами. Остались, наверное, потому, что верили, что рано или поздно наш начальник лаборатории сумеет вернуть нас в наш мир.
Хотя, век от века вера эта истончалась и тускнела, а мы всё больше погружались в дела смертных. Потому как сами мы изменились не только способностями. Уж не знаю, стали ли мы вечными или нет, но то, что превратились в долгожителей – точно. За несколько веков ни я, ни мои братья и сёстры не постарели, казалось, ни на день. А некоторые, как Мара или Макошь, научились ещё и лепить своё тело так, как им захочется…
Я вынырнул из сна весь мокрый и резко сел, пытаясь понять, что меня разбудило. Лес тихо шелестел, где-то долбился в дерево дятел. Я потянулся вокруг сканирующим заклинанием и вздрогнул, почуяв недалеко от себя ту самую Полудницу. Нарочито небрежно потянулся, не показывая вида, что заметил злобную сущность, и стал неторопливо подниматься. Полудница висела за деревом за моей спиной, я чувствовал её каждой клеточкой, как чувствовал и её желание накинуться на меня. Эти злобные твари обожали страдания, они питались ими. А я лишил Полудницу постоянного стола, перебив душегубов, убивающих людей. Я чувствовал ненависть твари и её желание отомстить. Они смешивались с боязнью, но рано или поздно ненависть пересилит, как всегда и бывало у этих созданий.