Алексей Солоницын – Анатолий Солоницын. Странствия артиста: вместе с Андреем Тарковским (страница 41)
– Помню. Фагот его просьбу выполняет – говорит, что вчера вечером он был не на заседании акустической комиссии, а у одной актрисы. Вот тебе и «разоблачение».
– Да-да. А Воланд кто был, знаешь?
– Нет, конечно.
– Марлон Брандо… Ну, ладно, размечтались…
– В кино ты снимался почти двадцать лет. Не один раз тебе приходилось играть людей творческого труда. Это случайно?
– Не знаю… Но я с радостью брался за эти роли; по-моему, тут большое значение имело то, что наш предок – летописец и иконописец, отец – журналист, ты – писатель.
– Когда я узнал, что наш пращур Захар Солоницын был летописцем, я испытал чувство гордости. А ты?
– Конечно! Это помогло мне бороться за первую мою роль в кино, играть ее… Снимали во Владимире, Суздале, Пскове, Андрониковом монастыре… И мне казалось, что там же ходил и Захар Солоницын… Меня еще поразило то, что я тогда, в пору юности своей, в пору овладения профессией, в Андрониковом монастыре случайно натолкнулся на могилу Федора Волкова.
– Я сейчас подумал, что не знаю, какой твой любимый цвет. Я спросил тебя об этом на улице, когда мы грелись на солнышке, а ты не ответил…
– Я задумался… Потом обратил внимание, с какой тоской на меня посмотрела женщина… Ладно. У меня нет определенного любимого цвета. Сначала мелькнул желтый, а потом я подумал: почему желтый? Понимаешь, каждый цвет красив… Я вспомнил свои доски. У меня бывало желание – после трудных репетиций, после спектаклей или съемок – расслабиться, и я брался за доски… У меня было желание расписать обыкновенную кухонную доску. Я брал краски, которые раньше были закуплены, и вдруг видел, что из тех красок, которые у меня были раньше, осталось всего несколько. Или есть только одна. Но если было желание писать, то эта единственная краска – зеленая, к примеру, – мне очень нравилась. Я находил разную бижутерию, стеклышки, начинал расписывать, клеить, монтировать бижутерию и создавал нечто. И единственная краска начинала звучать… Интересно, что именно такие доски больше всего и нравятся. Вот сейчас вспомнил Бараташвили. Знаешь его стихотворение о синем цвете?
– Знаю, но не наизусть. Прочтешь?
– С удовольствием…
…Как много дано поэзии! Как много дано большому таланту! В самые трудные минуты жизни меня спасала именно поэзия.
Часто, задумываясь над ролью, не находя ответа на вопросы, я обращался к любимым поэтам и у них находил ответы. «Любите живопись, поэты», – сказал Николай Заболоцкий. А я бы сказал: «Актеры, любите поэзию!» Да-да, именно ей дано быть рулевым в жизни, она всегда помогала мне…
– Ты бывал по меньшей мере в ста городах. Какой из них твой самый любимый, я тоже не знаю.
– Много поездив, я более всего полюбил Ленинград.
– А вот с понятием «Россия, Родина» – какой город встает перед глазами?
– Такого города не возникает.
– Может, деревня, пейзаж?
– Вспоминается Волга, Зеленый остров под Саратовом. Снится и вспоминается Саратов, но по-настоящему я полюбил Ленинград. А понятие «Родина» – это более чем город, это Владивосток – Брест, Мурманск – Кушка. Я бывал в этих городах, я пересек все пространство великое наше с севера на юг, с востока на запад, да еще в других самых разных направлениях. Другой такой потрясающей страны нет нигде в мире.
– Тебе приходилось работать на весоремзаводе, на заводе сельхозмашин, ты был слесарем-инструментальщиком, были у тебя и другие рабочие профессии. Опыт работы в этой среде помог тебе в актерском деле?
– Этот опыт формировал меня как человека. Как личность. Но, когда я слышу, что вот, мол, я работал на заводе и это помогло мне проникнуть в суть художественного творчества, я рот открываю от удивления. Эти люди просто-напросто врут.
– А что помогло понять суть профессии? Что давало возможность играть совершенно чуждый характер? Например, Портнова в «Восхождении»? Или рыбника Йоста в «Легенде о Тиле»?
– Это вопрос неоднозначный. На него не ответишь, как на вопрос: «Кто ваш любимый композитор?» На эту тему надо размышлять не один год.
– Это процесс подсознательный?
– Да, тут вообще много неразгаданного. Критики, да и многие режиссеры пользуются фразеологией, совершенно не вдумываясь в смысл понятий. Если я слышу: «Ищите зерно», то хочется ответить такому режиссеру: «Я не петух, и никаких зерен я искать не буду».
– В одном из интервью Феллини говорил: «Работая с актером, я помогаю ему вспомнить то состояние, движение, какое у него было однажды, и, вспомнив, вернуть на экран». Такой метод хорош?
– Этот метод мне самый близкий. Но тут режиссеру и актеру надо очень хорошо знать друг друга. Иначе ничего не выйдет.
– Критики ставят такие вопросы: что характерно сегодня для работы актера над ролью: ход «от себя – к образу» или «от образа – к себе»? Перевоплощение или исповедь? Игра или самовыражение?
– Профессия актера, как и игра актера, не может быть вечной исповедью. Исповедоваться можно раз, ну два. А дальше начнется повторение уже сказанного, то есть актерская смерть.
С моей точки зрения, существует игра. И не может быть иначе, тогда мы бы не были актерами. Сегодня я, например, играю человека нашей идеологии, а завтра – врага. Поэтому я стою за игру и не считаю, что есть что-то другое в моей профессии. Конечно, вопрос о том, к каким внутренним перестройкам приходится прибегать в работе над ролью, – сложен. Сергей Никоненко как-то мне говорил, что перед самыми серьезными кусками роли ему необходимо подурачиться, рассмешить себя, рассказать анекдот.
Это ему помогает играть серьезные роли. У меня совсем иной подход. Я, наоборот, пытаюсь по театральному углубиться, сосредоточиться. Бывают неожиданности, которые никак не объяснишь. Например, в работе над историческим образом вдруг может помочь самая современная книга. И наоборот.
…В юности я большое значение придавал техническим вещам. Я трудно приходил в театр, кино и поэтому решил доказать – может быть, себе больше, чем другим, – что могу быть не просто актером, а хорошим актером. Поэтому я так серьезно относился к гриму, тренировал память, помнишь, учил на ночь по стихотворению… Ежедневно занимался дикцией, «обживал» костюмы… Сейчас я думаю, что все это были мои наивные заблуждения по поводу профессии актера. Пойми меня правильно: все это необходимо актеру в начале пути, это азбука. Но вовсе не она имеет решающее значение для перевоплощения. Может быть, прав Шарль Дюллен, когда он пишет, что, уезжая в пригород Парижа, валяясь на траве и наблюдая травинки, он ближе оказывался к сути образа, чем в то время, когда учил текст… Да разве и у меня не было моментов, когда мне казалось, что ничего не выйдет?
– Я только и помню тебя таким. Ты вечно твердил: «Не получается…»
– Да, я всегда шел от противного. Разогревал себя до такого состояния, когда возникала злость: да что такое, неужели не выйдет? Всегда надо было преодолеть чудовищно высокий барьер… Странная, очень странная работа… Но людей так тянет к ней. И может быть, потому, что я сталкивался с хвастунами, фанфаронами, я всегда старался вести себя как можно скромней, чтобы не опорочить, а поднять авторитет своей работы… Сколько раз приходилось «зализывать раны», когда приходилось выступать на тех же площадках, где до меня выступали кинозвезды. Это не пустые слова – «выдержать испытание славой». Многие у нас не выдержали, скисли совершенно. Зато как прекрасно сознавать, что среди твоих коллег есть такие люди, как батька Гринько, Владимир Заманский, Алексей Баталов… Какие замечательные люди!
А как многому учат нас примеры Шукшина, Высоцкого… Да, непросто прожить в искусстве, ой как непросто… Чтобы о тебе вспомнили с уважением, а может быть, и с любовью…
Разговоры наши начинались в самое разное время и так же неожиданно заканчивались. Или он уставал, или начинались боли… Да и неудобно было приставать с вопросами. Пока Анатолий сам не просил включить магнитофон, я этого не делал.
Однажды я застал его с микрофоном в руке. Магнитофон был включен, но Анатолий спал. Видимо, он хотел записать какую-то мысль, но сил не хватило. Я спросил, что он хотел сказать.
– Понимаешь, я хотел поговорить о надежности… Это то качество, которое я стал более всего ценить в людях. У человека должна быть определенность, мне важно знать, какой позиции этот человек держится… Вот что я хотел сказать… И еще… Если все большее количество людей будет утверждать нравственный идеал, Земля будет все более и более прекрасной… Это так важно…
Послесловие
В поисках одного портрета
Писать о брате я не мог, хотя меня многие об этом просили. Рана была незаживающей – ведь я потерял самого близкого человека. Мне всегда казалось странным, когда братья враждуют, ненавидят друг друга. Ну, в художественном произведении – ладно, там вражда часто нужна для фабулы. Но в жизни-то? И много раз я думал, что если буду писать о брате, то напишу о том, как братья любили, как помогали друг другу.