Алексей Солоницын – Анатолий Солоницын. Странствия артиста: вместе с Андреем Тарковским (страница 39)

Ресторан был почти пуст. Только красивые кавказцы с великолепными усами пили шампанское и смеялись чему-то.

– Леша, – очень серьезно сказал Володя. – Толя серьезно болен.

– Я понимаю.

Глаза у Володи большие, чуть навыкате. Он может смотреть долгим немигающим взглядом.

– Нет, ты не совсем понимаешь, в чем дело. Только не волнуйся, выслушай спокойно. По крайней мере, постарайся… Соберись, хорошо?

– Хорошо.

– Дело в том, что Толя болен смертельно. Вылечить его нельзя. Он умрет.

И тут прозвучало название этой болезни – короткое, как удар хлыста.

Володя говорил ровным голосом. Раньше он был практикующим врачом и научился этому – сообщать самые страшные известия.

Я видел его умное, интеллигентное лицо, длинные пальцы, которые вертели мельхиоровую вилку, видел белую накрахмаленную скатерть, пузатые фужеры, в которых пузырился нарзан.

Все предметы были такими, как обычно. Все было, как обычно: и ресторан вокзального типа, и обязательные кавказцы с шампанским, и официант, которого надо ждать и который ведет себя так, будто он, по крайней мере, лорд из английского парламента, а его, видите ли, заставляют тарелки носить…

И вдруг я понял, что и люди, и предметы теперь существуют как бы в ином измерении – до слов Володи Шинкаренко и после них.

– Умереть он может в любой момент, – продолжал говорить Володя. – Я думаю, тебе надо вызвать родителей.

– Да-да, – и голос у меня стал какой-то другой.

Наконец пришел официант с закусками. А вот и водка.

Володя – положительный герой. Он не выпивает, не курит, не ходит на хоккей и футбол, а изучает в свободное время иностранные языки. Водка противна и Светлане, и мне приходится пить одному.

– Что же вы раньше-то молчали?

– Надеялись, что Толю можно будет спасти.

– Надеялись… Выходит, вся ваша медицина гроша ломаного не стоит.

– Леша, ты не понимаешь сложности задачи.

– Конечно, не понимаю… И не пойму никогда. Как это можно заниматься работой, когда знаешь, что она никуда не годится?

Нависает пауза, и я не знаю, о чем говорить… Да, я обидел Володю, надо извиниться.

– Налей, – говорит он.

Володя выпил водку, как воду. Не поморщился, даже не нахмурился.

– Мне немного легче, потому что я сталкиваюсь с этим не в первый раз. Вы должны знать, что будет дальше, – он подождал, пока Светлана вытрет слезы и успокоится. – Сейчас начнутся метания, поиски чудес, вплоть до знахарок. Постарайтесь сделать так, чтобы не было мракобесия. Врачи называют эти занятия «успокоительным для родственников». В этом есть правда… В таком состоянии больных обычно отправляют домой. Вам придется научиться делать уколы – сестра может приходить лишь два раза в день, а боли возникают внезапно…

– И сколько же времени все это продолжается?

– Обычно около года. Бывает, чуть раньше, бывает, чуть позже. Точно сказать тут нельзя. Но вы должны быть готовы ко всему самому страшному уже сейчас, вот в эту минуту…

– А он знает?

– Нет, разумеется. Когда у человека есть надежда, он борется, и жить ему легче. Но Толя такой человек… Он все поймет сам – если уже не понял.

Так. Все правильно. Надежда дает силы, и смерть встретить легче. Да-да, как легко говорить об этом… Неужели я не могу не реветь? Надо же успокоить Светлану. Неужели я не могу сдержать себя?

– Налей мне еще, – попросил Володя.

…Неплохой кооперативный дом построили «Мосфильму».

Неподалеку от студии, рядом с речонкой Сетунькой. На одиннадцатом этаже Анатолий получил квартиру. Это произошло в канун нового, 1982 года. Занялись устройством жилья, и эти хлопоты немного приглушили боль.

Но вот и устроились, и все бумажки оформили и заштемпелевали, вот и телефон установили с помощью неотразимых Владимира Басова и Ролана Быкова…

А дальше?

Анатолий все понимал, однако убеждал каждого, кто приходил к нему, что у него тяжелая форма радикулита. Да еще остеохондроз – есть такая болезнь…

В один из этих дней пришел Андрей Тарковский. Анатолий его очень ждал. Потому что уже был написан и утвержден сценарий фильма «Ностальгия», в котором главная роль предназначалась Анатолию. Кто-то из актеров, побывав у Толи, проболтался, что уже достигнута договоренность с итальянцами о совместной работе над будущим фильмом, что Тарковский собирается ехать в Рим буквально на днях. Конечно, Толя знал, что не поедет на съемки, но все же… А вдруг станет легче, особенно к весне? А вдруг все-таки можно будет сниматься, пусть в последний раз?

Сценарий Анатолию нравился. Радовало, что он написан специально для него, хотелось увидеть Рим, Флоренцию…

Когда позвонил Тарковский, Анатолий буквально ожил. Я умыл его, сделал обезболивающий укол, переодел брату рубашку.

Тарковский, как мне показалось, нисколько не переменился. Все такой же ироничный и уверенный в себе. Вел он себя так, как обычно ведут себя с больными, стараясь их развлечь какими-нибудь веселыми историями. Не помню уж почему, но разговор зашел о шампанском. Тарковский весело и подробно стал рассказывать, как благодаря русским гусарам и драгунам, которые завезли из Парижа шампанское мадам Клико в Россию, эта самая мадам нажила огромное состояние, стала известна всей Европе…

Толя смеялся.

После этой байки я вышел из комнаты, чтобы не мешать разговору. Но довольно скоро Толя окликнул меня, попросил ручку.

Еще летом он купил «Воспоминания» Аполлона Григорьева – один экземпляр предназначался для Тарковского, и сейчас Толя написал на титульном листе книжки: «Андрею Арсеньевичу с глубоким почитанием. Анатолий Солоницын».

– Спасибо, Толя, спасибо, – Тарковский встал, – Ну, пойду.

Я проводил его до двери.

– Здесь горный мед… от Сергея Параджанова. Надо давать по столовой ложке в день. Говорят, помогает.

– Хорошо, – как-то безнадежно сказал я, и он это почувствовал, но ничего не сказал, и дверь за ним закрылась.

Какая-то особая тяжесть навалилась на меня. Видимо, я понял, что это была последняя встреча режиссера и его постоянного актера: они почти двадцать лет проработали вместе. Не скрою, тогда мною завладело чувство отчаяния, обиды – ну разве так прощаются друзья по общему делу? За время смертельной болезни заглянуть к своему актеру лишь один раз, вот так, на полчасика…

Я прошел на кухню, схватил сигарету…

Потом, когда пришли горькие, отчаянные дни, когда я был оглушен смертью брата, я редко думал о Тарковском. Но через время, когда боль немного улеглась, когда я смог заниматься своими делами, по «голосам» стали доноситься известия об Андрее Арсеньевиче. Вот на фестивале в Каннах. «Ностальгии» не дали Гран-при только потому, что член жюри – наш режиссер – проголосовал против своего земляка. Горько об этом говорить, но этим режиссером был Сергей Бондарчук. Тарковский выступил с заявлением: он понял, что ничего хорошего его не ждет дома, что работы он опять никакой не получит. И он принял решение остаться на Западе.

О судьбе Андрея Арсеньевича после «Ностальгии» написано сейчас достаточно много. Я хочу здесь сказать лишь об одной поразительной подробности его судьбы. В своем дневнике Тарковский написал: «Я умираю от той же болезни, что и Солоницын».

Конечно, тем весенним днем, уезжая из Москвы, не думал он о том, что жить ему на этом свете осталось всего четыре года, что фильмов будет всего два, что Брежнев и присные даже не ответят на его письмо о воссоединении семьи. Нам всегда кажется, что жизнь будет еще долгой, что много еще чего впереди, – и больше мы надеемся на лучшее.

Не увидели мы на экране ни «Идиота», ни «Бесов», ни «Гамлета» в постановке Тарковского – многого не увидели, что мог бы сделать наш русский гений. Но и сделал он достаточно для того, чтобы навсегда остаться в истории мирового искусства.

Весной Анатолию неожиданно стало легче. С пластмассовой табуреткой мы выходили из дому. Шли полегонечку, останавливались. Он садился на табуретку, смотрел на солнце. Щурился.

Лицо его опять похудело, щеки запали. А в глазах появилось особое выражение – как будто он узнал что-то такое, чего мы, простые смертные, не знаем. Иногда он смотрел на меня с хитрецой.

Иногда – с благодарностью и мудростью: мол, держись, братка…

Мол, спасибо тебе. И не надо ничего говорить. Недаром же он был актером, про которого режиссеры говорили, что он умеет молчать.

– Знаешь, чтобы нам повеселее было, давай болтать. Ты задавай вопросы – какие хочешь. А я буду отвечать. Возьми магнитофон… Может, тебе моя болтовня пригодится, а?

Я понял, что он решил попрощаться и со мной, и с друзьями, и с миром.

Когда Анатолий был в состоянии размышлять, говорить, я включал магнитофон. О многом говорили и без магнитофона – и на улице, и дома, когда оставались одни.

Я хочу привести некоторые его мысли – по важным вопросам жизни и творчества. Думаю, портрет Анатолия тогда получится четче…

– Знаешь, у Френсиса Бэкона есть поразительные слова…

Вот они, послушай: «Я всего лишь трубач и не участвую в битве… И наша труба зовет людей не ко взаимным распрям или сражениям и битвам, а, наоборот, к тому, чтобы они, заключив мир между собою, объединенными силами встали на борьбу с природой, захватили штурмом ее неприступные укрепления и раздвинули границы человеческого могущества»… Представляешь, семнадцатый век!

– Да, замечательно, но вот только про «борьбу с природой»…

– Это надо понимать как познание тайн природы, а не так, как нынче толкуют о сохранении природы…