Алексей Солоницын – Анатолий Солоницын. Странствия артиста: вместе с Андреем Тарковским (страница 23)

– Простите, что же тогда вы умеете? – возмутилась дама.

– Я умею играть, – ответил Анатолий. – В театре, а теперь вот и в кино.

…Кончился спектакль, мы шли по зимним таллиннским улочкам. Он опять жил в гостинице, с женой и дочкой. Опять окунулся в совершенно неустроенный быт, в долги.

Зато играл роль, которая ему очень нравилась.

Роль действительно замечательная…

Некто, которого будут звать Тот, приходит в цирк наниматься на работу. Он в черном пальто, цилиндре. Лицо тоскливое – это особенно заметно в пестром мире цирка. Он здесь чужеродное тело, это сразу видно. «Вы не туда пришли, – объясняют ему. – Кем вы у нас будете? А может быть, клоуном?»

И начинается травля чужака. Тота перебрасывают из стороны в сторону. Кресло под ним ломается. Он падает, изумляется, ничего не может понять…

Ему дают пощечины. Еще, еще… И он догадывается – так надо. Что ж, говорят взгляды цирковых актеров, может у нас работать. Даже находка! Глядите: и на пощечины не обижается, понимает, что его надо лупцевать! Ну-ка, а если ударить его посильней? Молодец, не злится!

Тот становится клоуном, его приняли в цирк. Теперь на лице его маска – он набелен и нарумянен. Он пригодился в цирке, он стал артистом… Голос его не изменился, но мы слышим, что он страдает, мучается. Особенно когда к нему приходит любовь.

Ее зовут Консуэло. Она красива, легка, изящна, как и положено верховой наезднице. Как же он не понимает, что она лишь играет с ним, веселится, видя, как он любит ее? Ему бы надо бежать от нее, как от огня, но он трогает огонь руками, всем телом, душою – и сгорает.

Спектакль очень хвалили сдержанные на похвалы таллиннские газеты. Про одного из рецензентов, который написал, что «в лице А. Солоницына театр приобрел большого мастера и, возможно, актера исключительной трагической силы», Толя, улыбаясь, сказал:

– По-моему, этот человек просто давно не видел хороших спектаклей. Я ему посоветовал поглядеть на Юри Ярвета – вот кто настоящий артист… Знаешь, если мне повезет, я буду вместе с ним сниматься. Ролька небольшая у меня, но какая интересная!

По опыту я уже знал, что «рольками» Толя зовет и центральные роли. Но тут образ, который предстояло создать Анатолию, был действительно невелик по сценарному объему. Когда же я посмотрел фильм, то понял, что в структуре картины герой занял одну из ключевых позиций.

Фильм назывался «Солярис». Режиссер – Андрей Тарковский.

Занимательность, фантастичность повести Станислава Лема почти начисто исчезли в картине. Остался лишь сюжетный ход: в пространствах космоса, над незнакомой планетой Солярис находится Межпланетная станция. Несколько ученых-землян пытаются понять тайны Соляриса.

На станции появляются «гости» – живые, вполне земные существа, которые когда-то невольно повлияли на жизнь ученых.

В картине эта особенность загадочной планеты переосмыслена столь сильно, что занимательный сюжет превратился в сюжет философский.

– Человек обречен на познание. Все остальное блажь, – говорит Сарториус, герой Анатолия.

Но эти «блажь», «остальное» – как раз и мучают его. Поначалу кажется, что Сарториус лишен сомнений. Но вот он видит, что страдания Криса Кельвина (это главный герой фильма) – нешуточные. Та женщина, Хари, которая на Земле была женой Криса, а теперь послана на станцию Солярисом, лишь в самом начале была копией землянки, «матрицей», по выражению Сарториуса. Теперь она как бы проходит очеловечивание, и ей достаются страдания. Крис опускается перед ней на колени. Как раз в этот момент прорывается душа Сарториуса.

– Встаньте! Немедленно встаньте! – кричит он Крису. И когда тот поднимается с колен, с болью говорит: – Дорогой вы мой… Ведь это проще всего…

Оказывается, Сарториус переживает чужую боль как свою.

Он – человек, в нем жива совесть. В картине доктор Снаут говорит Крису:

– Ты понимаешь Толстого? Его мучения по поводу невозможности любить человечество вообще… Ну вот я тебя люблю…Но любовь – это чувство, которое можно пережить, но объяснить нельзя. Объяснить можно понятие, а любишь то… что можно потерять… себя… женщину… До сегодняшнего дня человечество, Земля были попросту недоступны для любви, ты понимаешь, о чем я? Нас ведь так мало! Всего несколько миллиардов – горстка! А может быть, мы вообще здесь только для того, чтобы впервые ощутить людей как повод для любви, а?

Образ Сарториуса оказался очень важным в понимании картины: вопрос о человеческом критерии не может быть решен путем лабораторного анализа крови. Человеком является тот, кто обладает мерой добра и зла, нравственным чувством, способностью к любви и самопожертвованию. Именно поэтому Хари – человек.

И это понимает Сарториус. Пусть она построена из нейтрино, но она любит. Пусть она наделена бессмертием – она все равно ищет и находит способ умереть ради любимого.

Так жесткий «физик», рационалист Сарториус, человек, который постоянно толкует о том, что только работа, познание оправдывают жизнь, оказывается втянутым в сферу нравственных проблем, в космос любви.

Роль Сарториуса Анатолий очень любил. Он считал, что это одна из лучших его работ в кино.

Скоро он получил еще один киносценарий, где тоже речь велась о любви. Правда, не в космических, а в градостроительных масштабах. Поначалу сценарий так и назывался – «Градостроители», но потом автор дал ему иное название – «Любить человека». Этот сценарий Сергей Герасимов писал в расчете на индивидуальность Анатолия.

– Представляешь, Герасимов пригласил меня к себе, – рассказывал Анатолий. – Я зажат, не знаю, о чем говорить. А он держится приветливо, шутит. Достает из стола фотографию и протягивает мне: «Посмотрите». Смотрю – я. Видимо, моя фотопроба, потому что костюм дореволюционного покроя, совсем недавно мне предлагали одну такую роль… «Ну что? – спрашивает Герасимов. – Похож?» – «На кого? На вашего героя?» Он улыбнулся, говорит: «Да, ведь это мой отец». Почему-то на меня это сильно подействовало, и я решил сниматься, хотя не был уверен, что роль Калмыкова – моя.

Вот одно существенное замечание режиссера, о котором упомянул журналист «Советского экрана» (№ 1, 1972): «Когда я спросил Сергея Аполлинариевича, что было бы, если, скажем, по каким-либо причинам Солоницын не мог играть эту роль, он ответил: «Значит, не стал бы ставить этот фильм. Так же, как не было бы фильма «У озера», если бы Лену Бармину не играла Белохвостикова и директора комбината Черных – Шукшин. Других исполнителей быть не могло».

Работать с Герасимовым было непросто. Анатолий рассказывал:

– Он ставил ясные и четкие задачи. И вот однажды мне показалось, что как-то уж больно все просто. А роль хотелось сделать как можно интересней. Мы заспорили. Герасимов сказал: «Хорошо, делайте так, как вы хотели». И всем сказал: «Вот видите, актер не побоялся режиссера, заставил меня изменить большой эпизод».

Сняли. Он говорит: «Прекрасно». А глаза хитрые. Лишь потом я понял, почему. Когда смотрели материал, я увидел, что идеально выполнил то, что ему нужно. Вот тебе и «простые» задачи…

Анатолий пригласил меня на съемку. В просторном павильоне студии Горького работали сразу две группы. За основной площадкой расположились свердловские документалисты, которые делали фильм о Герасимове. Режиссер держался так, будто никто за ним не наблюдает: иронизировал, напевал. Старая актриса, игравшая эпизодическую роль, все время путала текст, никак не могла запомнить три фразы. Но и это не огорчало режиссера. Он терпеливо поправлял актрису, подбадривал ее. Вообще съемка была организована замечательно. Все команды выполнялись мгновенно, никто не спорил, не путался под ногами, как у Шамшурина и Лонского, встреча с которыми была еще так свежа в моей памяти. Но вот странность – в этой идеально организованной съемке актерам было как будто неудобно.

Пожилая актриса наконец сказала свой текст правильно.

Анатолий повел меня в буфет, спросив обычное:

– Ну как?

– Да нормально. Ты такой красавец – прямо спасу нет.

– Тише ты, – одернул меня Толя, а человек, стоявший в очереди впереди нас, повернул голову и лукаво улыбнулся. Его лицо показалось мне таким знакомым, что я чуть было не поздоровался, но вовремя вспомнил, что нахожусь на киностудии. Все же не терпелось спросить, кто это, но тут к Анатолию подошел невысокий худощавый человек с густыми, рано поседевшими волосами, с грузинскими усами и в очках. Он серьезно и значительно стал говорить о том, как хорошо Анатолий снялся в последней картине. Толя мялся и не знал, куда деть руки: он всегда чувствовал себя крайне неловко, когда его хвалили, а тут смущался даже больше обычного.

Человек, стоявший впереди, явно потерял к нам всякий интерес и даже хмыкнул, когда похвалы в адрес Анатолия оказались в превосходной степени.

– Кто это был? – спросил я брата, когда мы вышли из буфета.

– Да так, режиссер один.

– Нет, тот, что стоял впереди нас.

– Ты разве не узнал? Это же Шукшин. Все никак не могу с ним познакомиться… – Анатолий показал на табличку, прикрепленную к двери одной из комнат студии. Там было написано: «Печки-лавочки».

Много позже, как-то побывав в гостях у Алексея Ванина, постоянного шукшинского актера, Анатолий спросил его:

– Что же Макарыч меня ни разу не пригласил сниматься?