Алексей Солоницын – Анатолий Солоницын. Странствия артиста: вместе с Андреем Тарковским (страница 22)
Притихший Христо во все глаза смотрел на Анатолия. Я думаю, он не предполагал, что актер может рассуждать о таких проблемах.
Говорили еще и о другом, но память сохранила именно это.
Христо ушел, а мы еще долго не спали. Вышли на улицу покурить. Ночь была прохладная и звездная.
– Как подумаешь, сколько тут всего на Дону было, голова кругом идет, – сказал Толя. – И как все же хорошо, что нашелся художник, который сказал об этом… Я думаю, на этой земле не мог не родиться Шолохов. Писал вроде про обыкновенных казачков, а душою вышел за пределы земли…
Вечером следующего дня в столовой мы встретили Христо.
– Толя! – закричал он. – Сюда, я тебя жду…
Лицо его так и лучилось от радости: он побывал у Шолохова. Рассказывал о встрече, восхищался писателем… Опять долго говорили, потом обменялись адресами и расстались.
Вот так, как будто бы случайно, появлялись у Анатолия друзья. Он завел толстенькую записную книжку, куда вносил адреса и телефоны людей, с которыми подружился. Я не поленился и подсчитал его адресатов: их оказалось более тысячи.
– Печально, но только после очень серьезных потрясений мы начинаем понимать суть вещей, суть жизни, – как-то сказал мне Владимир Шамшурин. – Я не мог предположить, что в Анатолии жила такая громадная любовь к людям – она разрушала пределы, выходила на уровень каких-то непривычных понятий…
В 1980 году, когда я снимал детективную ленту «Тайна записной книжки», где Анатолию была поручена одна из центральных ролей (главарь подпольной шайки Мартын Мартынович), вдруг узнаю, что Толя дал согласие сниматься в короткометражке у выпускника ВГИКа. Я воспринял эту новость с возмущением: как же – я режиссер «Мосфильма», доверил ему главную роль, а тут какой-то вгиковец…
Анатолий мне совершенно спокойно сказал:
– Володя, вспомни, как ты сам начинал, а?
Пришлось лишь развести руками и построить график работы так, чтобы Анатолий мог работать и у нас, и в «Дебюте» (короткометражка «Бумеранг»).
Для Анатолия это был принцип жизни – обязательно помогать начинающим, если к нему обращались с просьбой. Снимался он у начинающего Глеба Панфилова, у начинающего Никиты Михалкова («Свой среди чужих, чужой среди своих»), у многих других режиссеров, которые делали первые шаги – в том числе и в нашей первой картине с Валерием Лонским…
Прошло лето, ударили первые дожди. Почти вся группа улетела в Москву, остались самые необходимые люди для съемки последнего кадра: Игната и друга его ведут на расстрел, мимо поваленных тополей, к обрыву. Они, коммунисты, идут спокойно, чуть наклонив головы. Стоп-кадр останавливает их движение. А потом мы видим мальчишек, голяком забегающих в Дон. Брызги летят от них во все стороны, сверкают, как жемчуг…
Удивительное место нашли для финального кадра режиссеры. Я помню, как Валерий Лонской привез меня на это место поваленных тополей и спросил:
– Ну как?
Я был оглушен.
Почему эти тополя упали? Или их спилили? Нет, следов насилия не было видно, тополя как бы упали сами по себе… Сами по себе? Но почему?
Ответа я не нашел. Не нахожу его и сейчас.
Мимо этих убитых тополей шли к обрыву Игнат и его друг.
Шли спокойно, понимая, что их жизнь отдана правому делу.
И когда я думаю о брате, который ушел из жизни столь рано, я вижу эти поваленные тополя, этот крутой берег Дона и двух людей, которые спокойно идут к обрыву, понимая, что их долг на земле выполнен – до конца.
Конечно, можно было бы еще многое сделать в жизни, но вот они, вскинутые ружья, вот он, обрыв реки. Ничего не поделаешь, надо прощаться с жизнью. Что же может согреть душу, дать ей силу перед смертельной минутой?
Я думаю, ощущение того, что предел обыкновенного тобой переступлен. Предел бытовой, обывательской жизни. Предел обломовской созерцательности. Предел премьера – любимчика публики, который абсолютно уверен, что он гениален и схватил самого Бога за бороду. Предел уверенности, что ты во всем разобрался – даже в «проклятых вопросах». Предел…
Да есть ли конец им, пределам? И разве есть конец у жизни шолоховского Игната из небольшого рассказа «Коловерть»?
Я думаю, что жизнь его, как и других героев великого писателя, поднимается от донской степи к тем звездам, которые мы видели с братом, когда сидели на лавочке у хаты, курили и думали о Шолохове, о болгарском журналисте Христо, о нашей жизни и еще о том, что будет с нами завтра.
В человеческом космосе
Анатолий был абсолютно неспортивным человеком. Ничего у него не получалось – особенно в играх с мячом.
В Саратове, на нашей Октябрьской улице, на углу, в старом деревянном домике, помещалась сапожная мастерская. Среди сапожников были молодые ребята, которые любили футбол не меньше нашего. Примерно раз в месяц, предварительно договорившись, мы играли с сапожниками в футбол.
Когда я заходил в мастерскую на переговоры, одноногий дядя Сережа, старший среди сапожников, смотрел на меня со злобой.
– Опять явился, ирод? – грозно говорил он. – А ну мотай отсюдова!
Но я не уходил, потому что гнев дяди Сережи был во многом напускной, да и ребята быстро вступались за меня:
– Да ладно тебе, дядя Сережа! Сами обувку и починим.
– Ты же сам футбол любишь, дядя Сереж…
Молотки стучали веселей, в мастерской уже витал азарт борьбы, и дядя Сережа бурчал больше для приличия, особенно в тот момент, когда я, дав знак ребятам, первым начинал выбирать обувь для футбольной игры. Такая привилегия мне была за то, что я играл в нападении, центровым.
Мостовая у нас была булыжная, упадешь или зацепишься при ударе – завоешь. Но все равно «рубились» всерьез. Иногда доходило и до горячего. Однажды меня так «подковали», что я месяца два лечил подбитую коленку.
В тот раз в нашей команде не хватало игроков. Толя вернулся с работы, глядел, как мы готовимся к игре.
– Возьмите меня, – попросил он так, что отказать было невозможно, хотя мы прекрасно знали, что играть он совсем не умеет. – Хоть на воротах постоять…
Помню, счет был равный, и матч заканчивался, потому что темнело. Ничья для нас была равносильна победе – мы же «шкеты», а сапожники – взрослые люди.
Но вот кто-то из сапожников несильно пробил по воротам.
Толька как-то нелепо подставил руки, и мяч, коснувшись его ладоней, влетел в ворота.
Игру мы продули, и я так разозлился на брата, что несколько дней с ним не разговаривал. С тех пор он больше не просился к нам в команду…
И вот прилетаю в Таллинн на премьеру спектакля по пьесе Леонида Андреева.
Пьесу «Тот, кто получает пощечины» я, разумеется, прочел. Из разговоров по телефону знал и то, каково будет решение спектакля: сцена будет представлять закулисную часть цирка, где пылятся сваленные в угол декорации, висят качели, которые по ходу действия будут раскачиваться высоко, а с них предстоит прыгать; прыгать надо и с бокового помоста, установленного метрах в двух от зеркала сцены, причем прыжок заканчивать кульбитом.
Я летел к брату и вспоминал пропущенный мяч от сапожников, и как «торчком» плавал Анатолий, и прочую его неспортивность.
Каково же было мое удивление, когда по ходу спектакля Анатолий выполнял трюки так, что вполне мог сойти за циркового артиста. Откуда что взялось?
И прыжки, и кульбиты, и качание на качелях (у меня дух захватывало, когда он пролетал над зрителями), – все это делалось пластично, уверенно, как бы играючи…
Потом не один раз приходилось мне точно так же удивляться. В «Анютиной дороге», играя начальника продотряда, он научился ездить верхом; в «Телохранителе» – карабкаться по скалам, как альпинист. А однажды, когда в фильме предполагалось, что он поведет машину, Анатолий сдал экзамен и получил водительские права.
Каждая роль как будто включала в действие дополнительные, никому не известные резервы, и все у него получалось. Наверное, секрет тут в той громадной ответственности, с какой он подходил к каждой роли.
Может быть, поэтому он иронически относился к актерам, которые специально занимались верховой ездой, фигурным катанием и т. д. Он считал, что все эти навыки должны приобретаться по ходу дела, в работе над ролью. Что они всего лишь подспорье в постижении сути характера персонажа.
Забавным получился у него разговор в актерском отделе «Мосфильма», когда он пришел туда, чтобы встать на учет.
Сердитая дама, как он рассказывал, дотошно выспрашивала его, заполняя анкету:
– Какими языками владеете?
– Только русским.
– Какими видами спорта занимаетесь?
– Никакими.
– Может быть, фехтование?
– Я плохо фехтую.
– А верховая езда?
– Нет, не занимался специально.
– А какими музыкальными инструментами владеете?
– Никакими.
– Поете?
– Нет, я драматический актер.