Алексей Солоницын – Анатолий Солоницын. Странствия артиста: вместе с Андреем Тарковским (страница 25)
Когда наконец состоялась премьера фильма в Доме кино, в Ленинграде, к Анатолию подошел режиссер Театра Аркадия Райкина Р. Суслович. – Послушайте, сколько вам лет? – спросил он. – Сорок два? Откуда же вы можете знать таких людей, как ваш майор-особист? Поразительно! Вы знаете, что меня брал именно такой человек, как ваш герой! Ну просто один к одному! Поразительно!
Анатолий растерянно улыбался и не знал, что ответить…
Когда я приезжал в Ленинград, мы с ним подолгу гуляли. Он хорошо знал город, рассказывал мне о нем. То мы с ним ходили по привычному пути Раскольникова, то дорогой самого Достоевского к его последней квартире на углу Кузнецкого переулка и Ямской. И вот однажды, в одну из таких прогулок, он мне сказал, что его приглашают играть Гамлета в Театре имени Ленинского комсомола в Москве. Режиссер – Андрей Тарковский.
Я обрадовался, но глянул на брата, и восторг мой сразу поутих: в его глазах лежала глубокая печаль.
– Не хочу, понимаешь, не хочу уезжать из Ленинграда, – сказал он. – Я здесь привык, я здесь хочу жить…
– Да зачем уезжать-то? «Стрелой» будешь ездить на спектакли, вот и все. Сколько актеров так ездят на съемки из Ленинграда в Москву, а потом обратно – на спектакль.
– Знаю, знаю… А вот ты знаешь, как Ефим Копелян назвал «Стрелу»? Нет? «Утро стрелецкой казни», понял?
– Толя, да ведь ради Гамлета…
– Не в этом дело.
– А в чем? – искренне удивился я.
Глаза его сделались еще печальней.
– Семья развалилась, вот что…
Он помолчал, а потом заговорил, и, чем больше он объяснял мне суть, тем больше я понимал, что семьи нет, что там – пепелище и что ему опять предстоят скитания, общежития, гостиницы, публичное одиночество.
– Спасение только в работе, – сказал он. – Да ты не вешай носа – ради Гамлета я все вынесу, все!
Ужинали в ресторане, и «по заказу известного артиста» удалые ребята пели:
Они очень старались и оттого портили хорошую песню.
Найти Шекспира
1976 год. Анатолию исполнилось сорок два года, а жизнь надо было начинать как бы сызнова.
Его поселили в общежитии Театра имени Ленинского комсомола, рядом с Бауманским рынком. Теперь соседей было не двое, как в юности, а четверо. Молодые, горластые, полные сил и жажды славы ребята облепили Анатолия: каждому хотелось поближе познакомиться с этим странным, даже несколько загадочным артистом, который приехал работать в молодежный театр.
Уже одно только распределение ролей вызывало обостренный интерес к спектаклю. Как театрального актера Анатолия в Москве не знали, но ждали от него многого. На роль Офелии была назначена Инна Чурикова, облик которой совершенно не соответствовал привычному представлению о героине. На роль Гертруды из Театра имени Моссовета приглашалась Маргарита Терехова, которой по ее внешним данным скорей надо было играть Офелию, а не мать Гамлета. Для чего все это делается? Может быть, у режиссера совершенно новое прочтение «Гамлета»?
Тарковский, как обычно, почти не говорил о своем замысле, а если и говорил, то столь иносказательно, что понять его было очень трудно. Он вообще выработал особую манеру разговора: официально отвечал в самой общей форме, а знакомым – в покровительственно-шутливой манере: «Да ведь это Шекспир, старик. Ну как ты не понимаешь? Все очень сложно».
Дважды во время репетиций «Гамлета» я приезжал в Москву и оба раза заставал Анатолия подавленным, растерянным.
Брат не любил говорить о том, что еще не сделано, тоже отделывался общими словами. Обычно я не надоедал, но в этот раз, видя его тяжелое состояние, пристал:
– Да что ты киснешь? Первый раз, что ли, с ним работаешь? Что такого особенного он задумал? Как будто «Гамлет» первый раз ставится, в самом-то деле!
– Ты прав, ничего особенного он не придумал. Просто восстанавливает текст Шекспира.
– Как это – «восстанавливает»? Ты хочешь сказать, что переводы далеки от первоисточника?
– Конечно. Для этого достаточно почитать подстрочный перевод Михаила Морозова. Этого человека Маршак назвал «полпредом Шекспира на земле».
– И что?
– А то. Пастернак, например, писал стихи по канве Шекспира. Взять Офелию. Она так же борется за власть, как и все остальные. Она вовсе не ангел, а дочь царедворца.
– Допустим. Что дальше?
– Дальше то же самое и с другими.
– А Гамлет какой будет?
– Какой-какой. Увидишь. Нет, спектакль-то получится, если я им не напорчу.
– Опять! Сколько можно себя казнить!
– Нет, Леш, правда. Сил совсем нет. Я никогда так не уставал. Иногда думаю: зачем все это? Для чего и для кого? Бросить бы, уехать…
– Ну что ты все ноешь? Сам еще в Свердловске мечтал о Гамлете. А теперь…
– А теперь пошел бы на весоремзавод. Представляешь, в какой я сейчас был бы цене? Весы ремонтирую торгашам, везде свой – «дорогой-любимый». Знаешь, сколько мяса ты бы увозил в Самару?
Я невольно засмеялся.
– Перестань. Что хочет сказать спектаклем Тарковский?
– Очень трудно объяснить. Вот пойдем к нему в гости, ты и спроси.
– А на Таганке ты видел «Гамлета»?
– Нет. Высоцкий, Леш, такой актер… Очень легко попасть под его влияние. Потом посмотрю, когда выйдет наш спектакль.
В коридоре послышался громкий смех. Это пришли с репетиции молодые актеры. Дверь комнатки Анатолия была прямо против кухни. Там парни затеяли борьбу – все равно как школьники после уроков. Как же Толя работает?
– Ночами, Леша, когда они успокоятся, – ответил Анатолий на мой вопрос.
– Толя! – крикнул кто-то. – Я котлетки принес, не желаешь ли?
Анатолий встал.
– Идем, не отстанут…
На другой день мы пошли в гости к Тарковскому.
Он встретил нас приветливо, завел в просторный кабинет.
Его сын сидел у рабочего стола и листал какой-то огромный альбом.
– Поклонники подарили, – сказал Тарковский. – Это Дюрер. «Седьмая печать» вполне могла быть навеяна этим офортом. Нравится тебе, Толя?
Анатолий разглядывал офорт Дюрера «Всадник, смерть и дьявол».
– Нравится, Андрей Арсеньевич.
С первого знакомства и до последней встречи Анатолий называл Тарковского по имени-отчеству. Тарковский не один раз протестовал, но Анатолий стоял на своем: этим он подчеркивал, что относится к режиссеру как к учителю, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он считал Андрея Тарковского гениальным художником, говорил об этом и на публичных выступлениях, и в частных беседах. Но это не мешало ему видеть недостатки Тарковского как человека.
– А все же это «роман с направлением», как сказал бы Достоевский. По-моему, «Седьмая печать» – самый слабый фильм Бергмана.
«Седьмой печати» я в то время не видел, но хорошо помнил, как Анатолий в деталях пересказывал мне эту картину, которая потрясла его.
– А вот к вам Бергман относится иначе, – сказал я. – Вы, конечно, читали его интервью в «Литературной газете»?
– Нет, я газет не читаю, – сказал Тарковский несколько испуганно, а его жена, накрывавшая на стол, посмотрела на меня с повышенным интересом.
– Бергман говорит, что, как перелистывают заново страницы любимой книги, так он снова и снова смотрит «Рублева». Еще он говорит, что из наших режиссеров вы ему ближе всех.
Тарковский улыбнулся:
– Между прочим, Толя, наш спектакль хочет записать на видео одна английская компания. Ведутся переговоры. Может быть, поедем в Лондон. У тебя как с иностранными языками?
– Да мне дай Бог русский как следует знать…
– Надо учить, Толя. Вообще художнику надо больше ездить, видеть, – он стал рассказывать о заморских чудесах – с юмором, весело.