Алексей Солоницын – Анатолий Солоницын. Странствия артиста: вместе с Андреем Тарковским (страница 27)
Впереди меня шли мужчина и женщина.
– Смотри, Маргарита Терехова! – сказал с энтузиазмом мужчина.
– Тише! Ну что ты уставился, идем, – женщина почти силой затащила своего спутника в подъезд.
Я подошел и поздоровался. День теплый, во дворе тихо, и меня вполне устраивает разговор именно здесь.
– «Гамлета» видели? – спрашивает она.
– И на съемках вас видел, в подмосковном Тучкове, помните?
– Да-да, припоминаю… А нравится вам «Зеркало»?
– Нравится. Я знаю, что Тарковский считал «Зеркало» лучшим своим фильмом.
Она еще задает вопросы, и впечатление такое, что не я приехал ее расспрашивать, а она меня. Но скоро я привыкаю к ее стремительным вопросам, и она, кажется, привыкает ко мне, потому что начинает говорить спокойней и по существу.
– Я знала, что Анатолий будет сниматься в «Зеркале». Кино такое, что сразу не поймешь, что к чему. Тем более Тарковский не говорил мне о том, чем завершится судьба моих героинь – я ведь играла две роли, матери и жены. Честно признаюсь: многое из того, что говорил режиссер, я не понимала. Толя мне очень помог.
Он держался просто, как давний товарищ. А эпизод был сложным, я боялась, что у меня ничего не получится. Толя очень располагал к себе – шутил, подбадривал. С ним было легко…
…Мария сидит на прясле, на краю поля, не отрываясь, смотрит в сторону дороги. Посредине поля растет куст, там дорога поворачивает. В поле появляется человек, скрывается за кустом.
Мария загадывает: «Если он появится слева от куста, то это он, если справа, то не он, и это значит, что он не придет никогда».
«Он» – это муж. Быть может, убит на войне или просто-напросто нашел другую женщину.
Прохожий выходит слева от куста. Лысоват, одет, несмотря на жаркий день, в просторный чесучовый костюм, с саквояжем…
Он беспричинно улыбается и начинает говорить с Марией так, будто давно и хорошо ее знает. Она не понимает, по какому праву он так свободно разговаривает с ней.
– Я сейчас мужа позову, – говорит Мария.
– Да нет у вас никакого мужа, – отвечает он уверенно, садится рядом с ней, прясло ломается, и они падают на траву. Он заразительно смеется:
– Как интересно упасть рядом с красивой женщиной!
И вдруг начинает рассуждать:
– А вам никогда не казалось, что растения чувствуют, сознают, может быть, даже постигают? И деревья, и вот тот куст никуда не бегают… Это мы все бегаем, суетимся, пошлости говорим…
Она ничего не понимает. Видит, что он поцарапался.
– У вас кровь.
– Пустяки, – он как будто возвращается к жизни, улыбается.
– Вы приходите к нам в Томшино. У нас даже весело бывает.
Размахивая своим саквояжем, он уходит по тропе, скрываясь за тем же кустом, из-за которого появился.
Неожиданно налетает порыв ветра – наклоняет траву…
Как будто вздохнуло пространство. Как будто движение судьбы материализовалось в этом порыве ветра…
– Вроде ничего не произошло, верно? – вспоминает Терехова. – А на самом деле? Что-то такое возникло в воздухе, что-то как током душу пронзило… Я помню, что вся сцена была снята одним планом. Вы понимаете, что это такое? Камера все время движется, потом никакие склейки при монтаже не нужны. И дубль был всего один. Это же настоящая школа мастерства!
Я киваю, вспомнив, как однажды Анатолий мне сказал, что именно этот эпизод разбирал на занятии Сергей Герасимов, втолковывая ученикам, насколько сильной может быть изобразительная пластика киноязыка.
– А как он работал над Гамлетом! – продолжает вспоминать Маргарита Терехова. – Для него не существовало ничего, кроме роли. Я играла Гертруду. Признаюсь, у меня было мало спектаклей, которые бы я так любила и так хотела играть, как «Гамлета». Театр Ленинского комсомола, где шел этот спектакль, был на гастролях в Ереване. Инна Чурикова заболела, и играть Офелию было некому. Вторая исполнительница роли Гертруды в театре была, и мне предложили ввестись на роль Офелии.
Надо было видеть, как работал со мной Анатолий. Оберегал от житейских неурядиц, посторонних разговоров, стараясь все сделать так, чтобы я сосредоточилась на роли. Во время спектакля он по собственной инициативе суфлировал мне и сделал это естественно и хорошо. Его природная скромность исключала всякое панибратство, с ним я чувствовала себя уверенно, знала, что он поможет и защитит. Когда я думаю о нем, я вспоминаю «Гамлета», вспоминаю съемку в тот летний день в Подмосковье. В поле растет одинокий куст, Анатолий скрывается за ним, и теперь я понимаю, что уходит он навсегда…
Я тоже помню тот летний день.
«Тучково», – сказал мне брат по телефону. Название это я услышал впервые, оно ни о чем не говорило, как, скажем, Абрамцево, Переделкино. Я сидел в электричке у окна. Летний день медленно потухал. Пейзажи за окном были тихие, после московской суеты это ощущалось особенно. Сейчас я увижу брата… Странно: чем настойчивей мы стремились к тому, чтобы жить в одном городе, одним домом, тем настойчивей жизнь растаскивала нас в разные стороны. Но встреч у нас отнять никто не мог. Электричка остановилась, я вышел из вагона и огляделся. Теперь мне предстояло ехать автобусом до сельхозтехникума, который находился где-то неподалеку от поселка. Там и обосновалась съемочная группа. Пока я выяснил, как добираться до техникума, пока ждал автобус, стемнело и похолодало.
Автобус ехал медленно. Оказалось, что в техникум он не идет, что от развилки дорог мне надо будет добираться пешком.
Пьяный дядька, без рубахи, в грязной майке, все пытался затянуть песню, его товарищи, пьяные чуть меньше, обрывали его.
Но вот наконец развилка дорог, автобус скрылся в темноте, стало тихо.
Я шел пешком по дороге, освещенной луной. Недвижно стояли хлеба, высокие и темные.
Впервые за день я подумал, что могу не встретиться с братом: может, иду не туда? Да и как разыщу его ночью?
Я попытался успокоить себя тем, что обычно всегда его находил. Однако тревога не проходила. Дорога поднялась на взгорок, впереди я увидел огоньки. Вспомнились мне шпили Марселя Пруста, о которых когда-то рассказал Тарковский.
Я подошел к двухэтажному каменному дому, нашел комнату Анатолия. До меня донеслось: «Нет, совсем не так! Просто тебе интересно, ты посмотрел…»
Я постучал. Толя открыл дверь, увидел меня, засмеялся, обнял…
– Как добрались? – спросил Тарковский. – Можно было заблудиться.
– Да, но все получилось нормально. Сейчас шел по дороге и вспоминал Марселя Пруста. Помните, вы как-то рассказывали?
– Да-да, Пруст… Такой камерный и в то же время фундаментальный. Как раз к этому я сейчас и стремлюсь. Вам повезло: завтра будем снимать очень интересный эпизод. Должны подъехать журналисты…
Он ушел. Мы с братом остались одни.
– Посмотришь, как здесь красиво. Он здесь вырос. Дом построил точно такой, каким его запомнил. Он даже мать свою собирается снять, представляешь? Ну садись, будем вечерять.
С утра, до съемки, мы отправились погулять. Прошли сосновый бор, вышли к берегу реки. Она была маленькая и тихая, но с высокими берегами. Через подвесной качающийся мост шел белоголовый мальчик. Он вежливо поздоровался с нами.
Мы остановились на мосту, Толя показал вниз:
– Смотри.
Вода была чистая, она медленно текла, расчесывая длинные зеленые водоросли. Водоросли плавно выгибались, двигались, как живые.
– Они в «Рублеве» сняты, – вспомнил я.
– Верно. Знаешь, все же детские впечатления – самые сильные. Вот видишь, он здесь рос, поэтому в который раз сюда возвращается. Без этого нельзя: любой талант с копыт летит, если потеряешь родную речушку, вот эти водоросли… Даже Бунин увял.
Разве мы могли подумать тогда, что через семь лет судьба отделит Андрея Тарковского от этого деревянного подвесного моста, от зеленеющих на том берегу купав, от соснового бора, от поля, в котором растет одинокий куст…
Разве можно было подумать, что одна и та же смертельная болезнь настигнет Анатолия в Москве, а Андрея Тарковского на чужбине? Господи, как много они могли бы сделать! Как мало лет прожили они на этом свете…
А в тот день мысли были о жизни. И была она прекрасна.
– Да… – Анатолий вздохнул. – Помнишь, Тузенбах в «Трех сестрах» говорит: «Какие красивые деревья, и, в сущности, какая должна быть около них прекрасная жизнь!» Ничего дороже этого нет, ничего…
Мы вернулись в сосновый бор, там заканчивалась подготовка к съемке.
Маргарита Терехова смеялась, слушая режиссера. Он сидел в шезлонге в ковбойской шляпе, в рубашке с короткими рукавами, в белых брюках до колен. Мы подошли и сели рядом, на траву.
– Смотрели соляристику, – сказал Толя.
– Что смотрели? – не поняла Терехова.
– Водоросли в реке, – сказал Тарковский. – Они чем-то похожи на наш Солярис. И на твои волосы, Рита. Репетируем.
Включились осветительные приборы. Режиссер объяснил еще раз, что надо делать актерам, как двигаться в кадре. Сказал Анатолию, что в тот момент, когда Прохожий поднимется с земли и начнет философствовать, слезы непроизвольно должны политься из его глаз.
Съемка началась, все шло так, как заранее было определено режиссером и оператором. Анатолий упал с треснувшего прясла, поднялся, заговорил о деревьях, травах… Лицо его изменилось, стало каким-то странным. Как будто он говорил о тайне, ведомой только ему…
– Снято, – сказал оператор. – У меня все в порядке.