Алексей Солоницын – Анатолий Солоницын. Странствия артиста: вместе с Андреем Тарковским (страница 29)

Г а м л е т…Вот флейта. Сыграйте что-нибудь.

Г и л ь д е н с т е р н. Принц, я не умею.

Г а м л е т. Пожалуйста.

Г и л ь д е н с т е р н. Уверяю вас, я не умею.

Г а м л е т. Но я прошу вас.

Г и л ь д е н с т е р н. Но я не знаю, как за это взяться.

Запись на полях его рабочего экземпляра пьесы: «Я умею играть, но что же вы перепутали меня с простым инструментом?»

Дача

Редкое лето мы не съезжались на дачу к отцу. Впрочем, «дача» – несколько громко сказано. Выйдя на пенсию, отец вступил в садоводческое товарищество, которое организовали журналисты и писатели, купил сборный финский домик и принялся за дело. Сложностей было тьма, но отец не сдавался. Особенно удручал вид садового участка: это были почти сплошные камни у подножия горы. Утоптанная дорога – бывший скотопрогонный тракт – шла как раз посередине отведенной под сады земли.

Но «глаза страшатся, а руки делают», – любила приговаривать наша Бабаня, когда мы поливали ее сад-огород, таская ведрами воду.

Главным энтузиастом строительства дачи был Анатолий. Корчевать камни, ставить домик он принялся с азартом. Шутил, дурачился, изображал, таская камни, «героя на рудниках».

Мы покатывались со смеху, а мама меньше жаловалась и спокойней отдавала распоряжения. Спали в шалаше, на сене, и чудо как хорошо спалось.

Сразу за нашим участком начинались холмы, волнами уходящие к горам. Внизу гремела Ала-Арча, ледяная, быстрая, ворочающая во время разливов и таяния снегов громадные валуны.

Ущелье замыкала гряда великолепных гор со снеговыми шапками.

Отец любил подчеркивать, что тут, в киргизском Алатау, любая вершина выше Эльбруса.

На второе-третье лето склон горы, где трудились садоводы, было не узнать. На месте голой, выжженной солнцем земли зеленели плодовые деревья, кусты малины, смородины… Отец то и дело повторял свое излюбленное, слышанное нами, по крайней мере, раз тридцать:

– Тут палку в землю воткни – завтра она зазеленеет. Только дай воду и не забудь взрыхлить землю.

– Работай, «теоретический садовод», – обрывала его философствования мама. Она, как командир, на каждый день ставила перед нами задачи: сегодня сделать ступеньки, окучить картошку, подрезать усы земляники и прочая, и прочая…

«Теоретическим садоводом» отец стал после «теоретического охотника». С молодости любивший охоту, отец и потом все собирался когда-нибудь вырваться поохотиться, но дело сводилось к покупке очередных «Охотничьих просторов» или «Охотничьих рассказов».

Теперь в дачном домике появились две полки с книгами и брошюрами по всем вопросам, связанным с садово-огородным делом. В газетах отец выступал как специалист по вопросам сельского хозяйства. Да и вырос он в деревне. Поэтому освоить дело практически ему не составило труда. Более того, когда его сад стал подниматься и бурно плодоносить, к нему потянулись за советами гордые соседи: как известно, каждый садовод-огородник считает, что у него все растет лучше, чем у других.

Маме стало не до острот. Однако новое имя отцу придумал Анатолий: «Латифундист».

Вечерами собирались на веранде, сделанной своими руками, и смотрели «широкоформатное кино»: на закатах, особенно после дождя, небо полыхало такими красками, которым позавидовал бы и Рерих. В горах быстро меняются теплые и холодные массы воздуха и небо расцвечивается такими невозможными красками, что дух захватывает.

А потом зажигались звезды, висели они низко, как спелые яблоки.

Пили чай из самовара, вспоминали «семейный юмор».

Отец, коньком которого были постановочные, часто критические статьи, время от времени пытался «подпустить» лирики.

Однажды он написал:

«По голубому небу плыло облачко. Словно споткнувшись, оно остановилось».

«Облачко» из статьи вычеркнули.

Отец очень удивился: «Разве это плохо?» Вставил «находку» в следующий материал.

Опять вычеркнули. Тогда он «споткнувшееся облачко» использовал в зарисовке.

На пятый, что ли, или на шестой раз мама, работавшая машинисткой, побежала к редактору: «Оставьте “облачко”! Я больше не могу!»

Вид у мамы был столь отчаявшийся, что редактор сжалился.

Вспоминали и другие смешные истории. Анатолий оттаивал, набирался сил. И дело, разумеется, было не только в том, что мама старалась изо всех сил, чтобы он поправился. В Анатолии жило обостренное чувство семьи – может быть, самое сильное в нем. Он именно мечтал о своей семье – чтобы было «семеро по лавкам», чтобы вот так, как у отца, собираться за одним столом…

Я недоумевал: как женщины этого не видят? Или настолько одичали, что предпочитают провести вечер с «секс-символом», чем с человеком, который будет верным и преданным мужем на всю жизнь? Да что женщины, роман откроешь, где герой – артист, или в кино, или на сцене, – какие они, артисты-то? Обязательно соблазнители, проходимцы. Обязательно отобьют девушку у «хорошего простого парня». Прямо наваждение какое-то.

Как будто среди актеров нет серьезных, нравственных людей.

Самым любимым отдыхом Анатолия были занятия по дому – в каких бы захолустных каморках его ни поселяли, он умудрялся придать им уютный, иногда даже импозантный вид. В разные цвета расписывал полы, стены, строгал, сам делал стеллажи, полки… Любил ходить по комиссионным магазинам. Покупал старые стулья, другую мебель, а потом придавал ей такой вид, что друзья ахали: где купил? За границей, конечно? Или в антиквариате?

Но более всего он любил расписывать кухонные доски. С ними он просто творил чудеса.

Кухонные доски он покупал разного формата и расписывал их так, как ему хотелось. Технику придумал свою: прямо из тюбика выдавливал краску, рисуя по доскам узоры. А потом, как душа ему подсказывала, завершал работу: или выжиганием, или клеил бижутерию, иногда наносил разводы из копоти… Доски получались просто замечательные. В них, как в зеркале, неожиданно проявился его чистый, светлый взгляд на мир… Говорила добрая, открытая людям и красоте душа.

Анатолий любил дарить свои доски. Наш друг, замечательный уральский художник Геннадий Мосин, подарок Анатолия повесил у себя в доме на самом видном месте. Да и не только Мосин считал доски Анатолия превосходными.

Тарковский, когда уезжал за границу, обязательно выпрашивал у Анатолия несколько досок для подарков. И слышал восторженные отзывы и от Антониони, и от Феллини, и от других знаменитостей, с кем встречался Андрей Арсеньевич.

И приезжал, и уезжал Анатолий внезапно. Только задумаем какое-нибудь «грандиозное» дело, вроде навеса над верандой, как вдруг телеграмма. У киноработников всегда «горит», все надо делать скорей-скорей, сию минуту. Выработался даже особый тип среди директоров групп, ассистентов режиссера (это по преимуществу женщины). Они умеют проходить сквозь стену, доставать птичье молоко. Сначала мама умилялась, даже несколько заискивала перед этими людьми, а потом стала их тихо ненавидеть.

…Роли, которые Анатолий сыграл в это время, были разными. Он выделял рыбника Йоста в «Тиле Уленшпигеле».

– Понимаешь, разобраться в природе зла не менее интересно и важно, чем в природе добра, – говорил он. – Ведь если конфликт между хорошим и очень хорошим, то это будет не произведение искусства, а манная каша для дистрофиков. Особенно настаивают на показе только хорошего, как правило, конъюнктурщики, люди серые и бесталанные. Они очень оперативно «откликаются». Чтобы дать им по рукам, надо, конечно, иметь смелость. И мужество. А если добро сталкивается со злом, значит, есть настоящий конфликт. Хочешь не хочешь, а надо хотя бы заявить проблему. А если начинаешь играть негодяя, то надо отыскать причину, почему он стал таким. Чаще всего злобным становится человек, совершивший какую-то гадость – вольно или невольно… Рыбник в романе – вообще олицетворение зла, и мне было интересно создать образ, который читался бы и как философское обобщение…

Примерно так он рассуждал. Картина режиссеров Алова и Наумова во многом ему нравилась – стилем, колоритом эпохи, серьезностью изображения человеческих страстей. Жаль, что в окончательном варианте фильма роль Рыбника оказалась сильно «урезанной».

Сразу за нашей дачей поднимался довольно высокий холм, и, забравшись на него, мы любили сидеть и смотреть на долину, зеленеющую внизу, на горы, вид которых никогда не надоедал.

Вспоминали, говорили о будущем…

– Ролька одна будет у меня интересная, – сказал как-то Анатолий, – настоящее приключение!

– Ты будешь отважный герой-разведчик. Взломаешь сейф, пройдешь сквозь огонь, воду и медные трубы…

– Почти угадал, – он улыбался. – Вода будет, труба тоже… И сейф… Только я не стану его открывать, скажу монолог перед закрытой дверью – и уйду.

– Сказка, что ли? Можешь яснее сказать?

– Яснее пока сказать трудно… Но знаешь, чем это приключение будет отличаться от других? Нет? Тем, что охоту за нашими героями будет вести совесть! Вот так. Батька Гринько будет играть такого многоопытного профессора, Саша Кайдановский – проводника нашего, а я буду писателем… Так что сейчас, можно сказать, изучаю материал, – он толкнул меня и засмеялся: – Пошли, Толстоевский!

Батькой еще с первого своего фильма Анатолий звал Николая Григорьевича Гринько. Этого замечательного артиста он очень любил, и тот платил ему тем же.

Речь Толя вел о «Сталкере». Предполагалось, что съемки будут в Средней Азии, где-нибудь в пустыне. Но Тарковский, как обычно, принял неожиданное решение, выбрав натуру в болотистой местности под Таллинном, где находилась заброшенная электростанция.