Алексей Смирнов – Плавающая черта. Повести (страница 21)
- Это? - пощелкала ногтем Ангелина. - Это нога. Сейчас вы увидите, какая это удобная вещь за столом. Между прочим, по этому поводу я хотела бы напроситься к вам на прием. Это возможно?
- Невозможно иначе! - Мзилов, сверкая лысиной, вынул визитную карточку. Они с женой впервые в жизни увидели Ангелину. - В любое время.
- Мерси, - обронила Ангелина.
Они вместе проследовали в комнату взрослых, где Ангелине уже навалили полную тарелку всякой снеди. Там Ангелина в очередной раз поразила собравшихся своей стволовой стебельковой ножкой: как она ловко утаптывает паштеты, как намазывает масло, как размешивает сахар, отдергиваясь от чая и кофе, когда те чересчур горячи.
- Вы не нуждаетесь в пропеллере, милая, - признал захмелевший Коровин.
- Что значит Англия, - изрек Шмаков, еще сильнее принявший на грудь.
- А что вы ставите, Ангелина, какие пьесы, спектакли? - вмешалась Мзилова, хорошо сохранившаяся особа лет пятидесяти. Она желала вести светскую беседу. - Вы не любите Линдгрен?
Тогда Ангелина, но уже в мельчайших деталях, изложила свою точку зрения на творчество Астрид Линдгрен - в частности, на сказочную повесть "Мио, мой Мио", которую любила играть и ставить. После этих слов застолье постепенно умерло. День рождения Кати Коровиной завершился; из-за окна доносились детские крики:
- Жу-ки!
- Ме-ди-ци-на!..
В прихожей, уже одетой Ангелине Мзилов еще раз настоятельно посоветовал зайти к нему осмотреться.
- Я приду, - кивнула Ангелина. - Вы мне вообще понравились, да и ваша жена тоже.
Мзилов расцвел.
Ангелина посмотрела на часы: скоро девять.
- Я не целуюсь, - упредила она поползновения дам.
...Во дворе она притормозила, поправила сбившийся рюкзачок, надвинула на оттопыренные уши панаму. Катя, Настя и Лена, установив два ящика, натянули между ними резинки и прыгали то через каждую по очереди, то через обе сразу, а то и крест-накрест. Иногда им случалось запутаться в довольно мудреных резиновых переплетениях, и каждый прыжок, каждая фигура означала что-то особенное.
- Жу-ки! - кричала Катя, широко расставляя ноги в белых выходных колготках.
- Ме-ди-ци-на! - Настя Блюм выполняла фигуру в четыре прыжка.
Ангелина, придерживая панаму, задрала голову, изучило сумеречное небо. Она послюнила палец, пощекотав пяточку, и выставила, словно определяя, восточный ли ветер дует или все-таки западный.
Ветра не было.
- Смотрите, какую я знаю фигуру, - сказала Ангелина. - Спорим, что вы не знаете.
Никто и не спорил.
- Становись, - велела Ангелина Кате Коровиной. - Нет, не так. Между резинками. Вы, остальные, отвернитесь! Это пока секрет! "Ме-ди-ци-на" - это у тебя вот этак? Неправильно. Делай так: видишь, резинки скрестились? Делай два. Видишь, перекрутились? Делай три: повернись и ударь в ладоши. А теперь - винтом, и: ме-ди-ци-на!...
Ангелина топнула ногой (настоящей, не стволовой):
- Можете смотреть!
Настя и Лена уставились на резиновую игру, не веря глазам: Кати не было.
- А где же Катя? - глупо спросила Настя.
- Она забавляет Василька, - туманно ответила Ангелина. - Ее здесь нет. Она пропала. Хотите так же?
- Хотим! - закричали Настя и Лена.
- Тогда пусть Лена отвернется и считает до ста, а Настя становится между резинками... Делай раз...
Тремя минутами позже во дворе прекратился шум, двор опустел.
Ангелина поддернула лямки, свернула за угол и зашагала к автобусной остановке.
Под окнами остались стоять два ящика, перетянутые резинками из трусов Коровина-старшего.
Глава 3
Ангелина зашла в кафе, которое, вместе с большим и плоским, как его передачи, телевизором, работало допоздна. Она выбрала место, откуда хорошо было видно экран; полный мужчина, расположившийся напротив, пожирал глазами спасателей, разбиравших завалы.
- Нет, вы видели? - пробормотал он, наскоро оценивая Ангелину и устанавливая подсознательную связь между ее лягушачьим ртом и крупным серебряным перстнем в виде распластанной лягушки у себя, на тестообразном пальце.
Ангелина, что до нее, увидела, что толстяк пьет текилу.
- Мне того же, - бросила она официантке так, что та не разобрала, кто из двоих делает заказ, однако упорхнула, если данное слово применимо к ее манере передвигаться.
Ангелина осматривала полутемный бар, обустроенный под зарубежную старину.
- У вас красивое кольцо, - она накрыла лапу соседа своей ладошкой.
Тот замер, притих, но Ангелина уже отвечала на его первый вопрос:
- Вижу ли я? Конечно. Взорвали дом; он сложился, как карточный. И что вас удивляет?
С каждым словом тон ее голоса, выражение лица и взгляд все более соответствовали таковым собеседника, и тот, принимая от официантки текилу для Ангелины, согласился:
- Да, почему бы и нет?
- Вы не подумайте, - рассмеялась Ангелина толстяцким смехом, наглаживая серебряную лягушку. - Я не взрываю дома. И у меня на поясе, - она свесила голову и заголилась, - нет шахидского пояса. Но разве вам никогда-никогдашеньки не хотелось взорвать чей-нибудь дом? И чтобы без этих, - она дернула подбородком в направлении экрана, - подробностей. Или с ними, - Ангелина пригубила из стакана. Взволнованный толстяк не замечал пальцев, ощупывавших его притихшую лягушку. Ему чудилось, будто он только что вступил в не слишком трезвую беседу с самим собой.
- Да, мне хотелось, вы правы. И не раз. Как вас зовут, уважаемая...
- Ангелина, - просто и подмигнув, ответила Ангелина.
- А... извините... вы... - Толстяк вдруг ощутил силу и мощь своего отечного бумажника, нисколько не защищавшего такого же отечного сердца. - Вы... свободны...вы... предпочитаете мужчин? - он чуть не умер от собственной смелости.
- У меня разные предпочтения и разные фамилии, - Ангелина, словно тройку, семерку и туз, разложила перед ним три заграничных паспорта, выписанных на фамилии Би, Ши и Онли. - Дайте мне ваши деньги. Ведь вы собираетесь сделать заказ?
Сотрапезник выдернул лапу с лягушкой, вытянул бумажник, давно покрытый испариной. Неприличным щелчком подозвал обслугу...
- Мы продолжаем нашу беседу, - Ангелина свела кустистые брови, переморщила нос из утиного в обезьяний. - Многие хотят взрывать дома. Чей дом вам не по душе? Кто в нем живет? Чечены? Просто черные? Военнослужащие из горячих точек? Жиды? Неприятные во всех смыслах соседи? Где у вас брешь? Откуда у вас свищет?
Набирая тон, она все шире разевала рот, но мужчина не видел ноги.
- Мне нужна брешь, - настаивала Ангелина. - Я завожусь в пустоте, и я расширяю щель, и ворочаюсь кукушонком, потому что нуждаюсь в месте. А ваши желания - пустота, и я - везде, где витают ваши пустые желания...
"Пустота, везде пустота", - толстяк взялся за голову.
Он, разумеется, заблуждался: меж ними, на дубовом столе, множилось горячее и холодное, вырастали ледяные ведра, шипели газированные фужеры.
Ангелина вдруг оборвала свою речь и состроила гримасу:
- Вы вконец перепугались, - и смех ее был звонкий, как серебряное копытце. - Я не цыганка и не дьяволица, я чувствую бреши. Мне понятны ваши желания, вы этого хотели, - она обвела закуски. - Бреши притягивают меня по закону сродства.
Она взяла собеседника за руку и приложила эту руку к своей груди.
- Я иногда жалею дядечек, - сказала она зачем-то. - Что вы почувствовали?
- Ничего, - прошептал мужчина.
- Правильно, ме-ди-ци-на. Там ничего нет. Все - ниже, - и она повела его руку вниз, где действительно сосредоточились, куда стекли две продолговатые, каплевидные груди-груши. - Все - здесь. Их слишком часто оттягивали, словно резинки от раскидаев - хлоп! Жу-ки!...
- Послушайте, я умоляю вас прекратить, - мужчина, пойманный на пустом желании, слегка приподнялся, глядя вокруг себя затравленным взглядом. - Сейчас мы расплатимся и... мы продолжим наш странный разговор в более спокойной обстановке... коль скоро вы би... онли.... да хоть бы и моно...
...Но Ангелины уже не было за столом; бумажник толстяка наполовину опустел.
- Вам придется оплатить солидный счет, - укоризненно обратился к мужчине специально приглашенный хозяин заведения.
Толстяк дико смотрел на разбитые фужеры, разбросанную по полу пищу, расколотые тарелки, изломанные цветы; на кровавый след, оставленный содранной с пальца лягушкой.