Алексей Смирнов – Плавающая черта. Повести (страница 22)

Он рухнул на стул и закрыл руками лицо:

- Что я натворил? Зачем, почему я все это устроил? Кого я хотел убить? Кого взорвать?

- С вами была интересная дама, - позволил себе напомнить третий официант. - Она была странная тем, что в ней, с какого боку не посмотришь, увидишь свою хорошую знакомую.

- Да нет же! - взревел толстяк. - Это был я, это было мое отражение вон в том проклятом зеркале, чтоб оно провалилось, это зверье! - Последнее, что он сделал - метнул в экран телевизора пустую бытылку и тем прекратил работы по разбору завалов.

...Ангелина доехала до дома на такси. Шофер был блондин, и она осветлилась из русой, став ярче; шофер спросил номер ее телефона, и она чей-то дала ему и продолжала дарить, дарить, дарить ему то самое блаженство, что возникает, когда шуруешь в зубном разломе языком, но лучше всего - изящной ножкой, которая, пускай и не на месте, сто ножек бьет, и бьет, и бьет...

Дома ее поджидал коммунальный скандал: соседка обвинила Ангелину в похищении каких-то вещей - медалей, наградных и просто памятных знаков, статуэток; делая это - обвиняя - соседка, с типичным соседским узлом полотенца на макушке, смотрелась в зеркало, и видела там себя, только во рту у нее будто бы выросло что-то такое постороннее, вроде гриба или грозящего пальца, а отражение уже между делом колотило в чужие двери, звало понятых, заходилось в крике:

- Ищите! Ищите!... Может быть, это ваше?

- Да нет, это я сама тебе отдавала, - уже неуверенно возражала соседка, женщина разведенная и треснувшая по многим швам.

- Или это...

- И это сама дарила...

- Так что же вы ждете? Вы ведьминских знаков ждете? Вы кикимору желаете узреть?

"Желаем", - дышало собравшееся общество; желавшие ведьминских знаков точно так же, как частых и далеких катастроф, аварий, знамений, тиранов, истечения елея...

Ангелина, сновавшая меж ними, менялась ежесекундно, одновременно успевая остаться собой: казалось, что разом пораскрывались двери десятка зеркальных шкафов.

- Вам будут знаки! - кричала она. - Вы поищите, поройтесь! Вы обязательно найдете, что ищете - жаб, ужей, летучую нечисть, рукокрылых собак. Котлы для варки зелья... Приворотные амулеты...

Ангелина сорвала с себя одежду.

- Голубушка! Прости меня, дуру, я запамятовала, я сама же и отдала...

- Нет, ищите родимые пятна, - Ангелина облизывалась ногой. - Они бывают здесь, - Ангелина развела волосы на темени, - они бывают здесь, - она встала раком и развела ягодицы, - здесь, - она провела ладонями по внутренним поверхностям темноватых бедер.

Двери стали с треском захлопываться.

Ангелина почувствовала, как по ноге ее струится светлая кровь: укус украденного перстня.

Она легла на пол и стиснула жидкие, низкие груди. Из них брызнуло серое молоко.

Глава 4

Лежа в лужице, где смешивались то самое молоко, кровь, пот, свет дальних окон и осовелой луны с катарактами кратеров, Ангелина подумала, что быть двойником и селиться в ужиных расселинах судеб - не самое печальное состояние инакобытия.

Другие ведь живут тем, чем понарошку существует она, по-настоящему. В масшабах, если задуматься, планеты и государства.

"Все эти сторожкие разговоры о ваших и моих желаниях - пустопорожние. Ваши желания - мои желания. Мои желания - чтобы желали вы. Желали жрать и взрывать, желали править и подчиняться. Это я делаю? Этим я занимаюсь? Нет, этим вы занимаетесь. Вы сами отдаете все в руки тем, кто может сделать за вас то, чего вы желаете. Сама наша власть - откуда она появилась такая, болотная чудь, опутала всех, держит, угадывает желания, потягивает кровь? Но только - людей, по собственному почину подставляющих свои шеи для укуса. Сережа Есенин про Анну Снегину: "Кто Ленин? - Он - вы!"

Ножка во рту встрепенулась, по эрогенной пяточной зоне пробежали волной микроскопические мурашки.

"Может же повезти обернуться универсальным двойником-соглядатаем. Жить жизнью целой страны, не имея собственной жизни. И это особенно остро, когда тебя возносит на самый верх, и ты угадываешь живые желания подданных. Человек чувствует, что его мысли выражаются повсеместно, и все вообще сделались его двойниками".

"Ведь все мои предложения всегда находят живейший отклик в жертвах. Они бы и сами так сделали, но их никто не надоумил. Да, я питаюсь их любовью, но к той себе, которую люди имеют к себе самим через меня. Мое зеркало реализует таланты и подспудные желания, я подсаживаюсь к людям в кафе, прихожу к ним в гости. Мне же надо жить! Люди доверяют мне, как себе, дают ключи. У всех у нас где-то есть двойник. И если нам плохо, ему хорошо. Идет перераспределение - делись, брат. Сестра, прошу прощения.".

Ангелина поднялась с пола; взяла, как выяснилось, подаренное полотенце, вытерла молочную лунную кровь, обернулась, захватив его верхним краем груди. Порылась в сброшенной одежде, вытряхнула добытые деньги и документы; с ними - визитную карточку доктора Мзилова. Очень хорошо. Не поздно ли? Половина двенадцатого, почти полночь. Не поздно.

- Алло? - спросил не особенно довольный, но достаточно заинтересованный доктор Мзилов - лысый, внимательный человек, способный впечатлиться достижениями хирургической стоматологии. У доктора Мзилова - Королева-Жена. В годах, но Ангелина понимала толк в королевах. Ножка во рту задрожала от предвкушения, и Ангелина любовно примяла ее кончиком языка.

"Прогуляйся по сосочкам, - попросила ее Ангелина мысленно. - Вот здесь бывает горько, а здесь - сладко. Тебе, наверное, они что камушки, о которые можно пораниться. И твоя пяточка затвердеет, покроется мозолями - я ведь часто ем грубую пищу. Возможно, через свою прозрачную кожищу ты впитываешь всяческую отраву - спиртное, от которого заплетаешься; никотин, кислоту, кофе, кокаин - да мало ли чем тебя угораздит полакомиться и отравиться. Может быть, ты боишься, что я вздумаю колоть тобою орехи - не беспокойся, я не сошла с ума. И не такой уж дурацкой идеей был мой хрустальный башмачок. А не то у тебя вздуются варикозные узлы, похожие на морошку-бруснику; маленький тромб оторвется и закупорит мне, скажем, артерию сетчатки. Тогда я ослепну и не увижу мою Королеву с болотной фамилией, да и смышленого короля, который с годами пресытился и разочаровался в драгоценностях..."

- Но говорите же, - призвал доктор Мзилов.

- Это Ангелина, доктор, - хриплой скороговоркой произнесла Ангелина, показывая, что просит прощения за поздний звонок. - Простите, актеры и режиссеры не ведают часов.

- Не наблюдают, - расположенно подхватил доктор Мзилов.

Мзилов отвлекся, его окликнули из комнаты. "Ангелина", - не соврал доктор, и разговор продолжился.

- Мне нужно попасть к вам на прием, - потребовала Ангелина. - Все дело, видите ли...

- В вашем необычном выросте...

- Это нога, уважаемый доктор. У нее между пальцами застревают икринки. Вы ведь сталкивались с такими делами: кусочки пищи застревают в зубах? Лохмотья?

- Конечно...

- Вот и здесь, но только - икринки. Пять пальчиков - четыре икринки. Черные. Но если постараться, если поупражняться, то и красные. Солененькие, - засмеялась Ангелина.

На другом конце провода молчали.

- Кроме шуток, - Ангелина заговорила серьезно. - Вы доктор, правильно?

- Я стоматолог, - мягко уточнил Мзилов.

- Это неважно. Мне очень трудно, и мне нужна помощь.

- У вас между пальцами застревают икринки.

- Не смешите меня. Мне больно смеяться. Я не такой веселый человек, каким кажусь.

- Хорошо, - доктор Мзилов не собирался перечить. - Вас устроит завтра в пять тридцать?

- А до скольки вы принимаете?

- До семнадцати тридцати, - уверенно ответил Мзилов.

- Тогда устроит, спокойной ночи, извините меня, - Ангелина быстро повесила трубку.

...Ночь прошла для Ангелины без сновидений. Вернее, так ей поначалу показалось, но поздним утром, когда настоящие деятели искусства имеют обыкновение приходить в себя, ей вспомнился сон.

Ей приснились Святые на каком-то подворье; шли-плыли по воздуху - огромные, уродливые, в синяках, одетые в рубище, при бородах. Все кривлялись как-то, скалили беззубые рты, носили бороды и были повязаны косынками. Бродячий, нищий народ зачал поспешно и почтительно плюхаться в грязь у монастырской стены, и Ангелина стала садиться, но один летучий Святой обратился к ней со словами "Погоди пока". И Ангелину с ними поводили, вышла экскурсия. Откуда-то вытолкнулись тяжелые фолианты с житиями, которых никто не писал; продавились кельи, где эти только что ожившие Святые еще тупо сидели на койках, облаченные в залатаные рубахи. А особенно поразил один полулежавший: Святой-то оживший оказался не сам он, хотя тоже ожил, а он же сам, но в новорожденном состоянии; тоже уже в рубище, лежал он на соседней шконке и о чем-то пророчески причитал, а половины лица у него не было с глазом, не развилась, осталась мясная вмятина-впадина. Ему Ангелина сказала: " Меня не убить, потому что я умру чужой смертью, которая нужна другой, но я украду ее смерть и наполнюсь доброй смертью, а та, что останется жить, будет умирать злой, и она не явится к вам, ей не спастись". Половина лица новорожденного по-прежнему блеяла: строго и вразумляюще.

Ангелина - умываясь, чистя зубы и отдельно обрабатывая капризную ножку - подумала, что сон ей был наслан одной приживалкой из типичных. Известно: бывают такие черные приживалки без возраста, в платках, усаживаются на сундуки, да где сейчас сыщешь сундук - их устраивает и кухонный уголок, сооруженный домовитым хозяином, у которого все спорится, все есть - и полочки, и шкафчики, и плитка, да только для семьи, а не для этой, что пришла; но она сидит, пьет чай, активно участвует в разговоре и уходит, обязательно что-нибудь взявши "взаймы" или "в дар": рейтузы, книгу. И никогда ничего не отдает из своего мышиного всеядного чернушества.