Алексей Смирнов – Мемуриалки (страница 40)
- Прекрасно! - уверенно улыбнулся молодой человек. - Но у ваших-то знакомых есть!
Он вынул из-за пазухи разноцветное пианино и заиграл гадость.
Я бросился бежать. Молодой человек прощально взмахивал руками, как ворон крылами.
Распродав все пианино, молодые люди сколотили маленький капитал и сделались мормонами. Теперь они перемещались парами, в черных же парах, с опознавательными табличками и в темных очках. Закалившись в процессе торговли музыкальными инструментами, они перестали улыбаться и переходили к делу с механическим бесстрастием.
- Вы читали Библию?
- Да.
- Но вы, конечно, хотите еще лучше знать Библию?
Меня не покидало ощущение, что они гомосеки. Шагают, бывало, на свою явку - сосредоточенные, сдержанно улыбаются, рукой отмахивают шаг, рукава закатаны, пиджаки на плечах. Совершенные гомосеки!
Вообще, очень опасная Церковь.
Мне рассказывали про одного гинеколога. К сожалению, профессия этого доктора ничему не научила. Он познакомился сразу с двумя девушками из племени мормонов, после чего проникся, преисполнился и вознамерился присоединиться.
Он соблазнился многоженством. Но вскоре выяснилось, что многоженство гинекологам не положено.
Так что он еле вырвался.
Напрасно ему обещали, что в случае мормонства в специальной секретной скале высекут его имя, место работы и год окончания медицинского института.
Кричали об этом вслед.
Странной цифрой 200300, которая начертана на щите, дело не ограничивается.
К сожалению, есть и картинка.
На этой картинке Петропавловская крепость и прилегающие строения представлены в виде электрокардиограммы. И, если кто не понимает, написано: Пульс города. Или "Пульс твоего города", не важно.
Я, как врач, предупреждаю, что от подобной кардиограммы даже такому водопроводчику, как губернатор Яковлев, должно стать не по себе. Это очень плохая кардиограмма.
Лучше бы им сделать энцефалограмму, а контурами взять Смольный, Мариинский дворец или Морскую Резиденцию. То, что получится патология, никто все равно не поймет. Во-первых, на энцефалограмме черт-те что бывает. Во-вторых, патологию еще отразить надо, своими мозгами. А как ее отразишь, когда все болеют.
Нормально будет, дело говорю.
У меня была такая учительница литературы, что держись.
Такую называют конь с яйцами.
"От мужчины должно пахнуть табаком и вином!" - говорила она.
Стрелец по гороскопу, штурм унд дранг; запасайтесь, дьяволы, гробами.
Обожательница Вознесенского, Рождественского и - тут, мне кажется, она слегка кривила душой - Маяковского.
Тайная, но почти явная диссидентиха; сторонница Литературы Больших Идей, столь нелюбимой Набоковым. Яростная противница всякого декаданса. Поклонница полукрамольных, но немного обиженных талантом почвенников - Абрамова, Распутина, Белова и прочая, прочая. Умевшая из Горького-Шолохова и даже Некрасова сделать если уж не конфетку, то хотя бы отбить привкус навоза.
Про нее можно сказать много всякого скверного.
Она, однако, приучила нас читать.
Даже периодику. Даже критику. Читать в 9-10 классе критику, знать имена Лурье с Фоняковым - это, скажу я вам, не в каждой десятилетке бывает.
Амбиций ей было не занимать. Устраивала литературные вечера, приглашала маститых ученых из Пушкинского Дома, печатала в типографии программки. И писала про эти вечера диссертацию. И написала. А я был этого литературного клуба председатель. Она меня очень любила, потому что я держался покладисто, писал сочинения на пять и никогда не спорил с ней о литературных вкусах.
Увы! Теперь ей, похоже, не нравится, что я пишу. Об этом можно судить по гробовому молчанию после знакомства с моей книжкой, да еще и с распечатками. Зачем я их принес?
Не давал бы, и все получилось бы хорошо.
А теперь себя виноватым чувствую.
Наверно, жалеет уже, что я стихи на сцене читал. Уж лучше бы, думает, нюхал он клей или голову разбил кому.
В 90-м году мне впервые случилось пообщаться с зарубежными русскими. Не с какими-нибудь свеженькими, а с махровыми, так сказать, нашего славного Отечества ни разу не нюхавшими.
С первым я начал общаться прямо в поезде, на пути в Берлин. Этот уже понюхал и спешил обратно. Мы с приятелем, задыхаясь от невысказанного диссидентства, смотрели тому господину в рот и ловили каждое слово. Господин, самого заурядного вида, беседовал с нами снисходительно и добродушно. Он называл себя потомком какого-то есаула. И ехал, как и мы, в Париж.
Мы, правда, с приятелем сильно выпили, пока общались.
Я не помню, но приятель утром рассказывал, что в тамбуре всякое подобострастие с меня постепенно сползло, как шкурка со звериного детородного органа, и миру явилась оголенная Истина. Я, мол, когда потомок есаула мне надоел, отбросил его руку и буркнул: "Ну ладно, мужик, хорош".
Короче говоря, грядущий хам проявился.
А в самом Париже нашу компанию затормозила какая-то пыльная старушка с навсегда озабоченным и скорбным лицом.
- Русские, - пропела она без интонации, - откуда вы...
То есть даже вопроса не было слышно.
Мы сказали, и услышали, что Горбачев - еврей. Вообще, мы чувствовали себя, как чувствуют, наверное, новички в камере, куда попали, не зная понятий, но Люди-то вокруг понятия знают и видят насквозь, чего человек стоит.
То, что мы из Союза, мгновенно угадал Убийца Кирова.
Он так представился. Он объяснил, что все его так зовут из-за фамилии "Николаев".
- Чего такие смурные, пошли пиво пить, - бросил он нам весело, едва увидел на каком-то парижском углу. Мы не были знакомы, но сообразили, что так здесь, наверное, принято.
- Сразу видно, что советские, - улыбнулся Убийца Кирова при переходе улицы. - Стоите и ждете, пока машина проедет. Это у вас в Союзе машина важнее человека!
Мы пришли в кафе. Убийца Кирова развалился на стуле.
- Вот здесь умирал Алданов, - сказал он загадочно, показывая на чистенькую новенькую банкеточку в углу. Я вежливо кивнул. Банкеточка внушала подозрения, Алданов умер, если мне не изменяет память, в 1957 году.
Мы ощущали скованность и глупо улыбались. Убийца Кирова решился и вытащил из-за пазухи разноцветный и грязный денежный ком.
- Челаэк! ! - вдруг запрокинулся и страшно заорал Николаев.
- Тут с ними только так, - пояснил он.
- Это дьявольский город, - признался он через минуту.
- Ну что, поехали или разбежались? - спросил он чуть позже.
Мне очень хотелось поехать. Я чувствовал, что вот-вот познакомлюсь с дьявольской стороной города. Но мы жили в очень приличной католической семье. И мы побоялись, что общение с дьяволом оставит на лицах безошибочный отпечаток.
Поэтому мы расстались, пусть Киров еще поживет.
Он и так стоит загаженный голубями невдалеке от моего дома. Беспомощно простирает руку, чего-то просит, а всем плевать.
Я был знаком с гитаристом Юрой Наумовым, который соорудил группу "Проходной двор".
Да и я, если разобраться, явился в жизни Юры одним из многих проходных дворов, по которым он скитался в поисках лучшей доли.
В 1984 году Юру выудил откуда-то мой покойный приятель, который вечно откапывал на помойках всякую сволочь, но тут ему повезло найти настоящую жемчужину.
Юру только что выгнали из новосибирского университета за нахальную песню про свиней и непочтительное рисование негров. Он забросил за спину двенадцатиструнную гитару и явился в Питер. Играл он так, что мы забывали про все на свете.
Кроме гитары, Юру ничто не интересовался. Знакомясь с женщинами, он сразу назывался импотентом; не пил, не курил и не ширялся. Гитара была ему сразу и куревом, и харевом, и бухаловым.
Юра появлялся в компании барабанщика, которого не помню, как звали, и Кэт - знаменитой питерской бляди и наркоманки. Ей в свое время, я слышал, удалось заразить триппером не только Рим, но и Сайгон. Барабанщик был безнадежно влюблен в Кэт, которая вероломно играла с ним и называла "Маськой". За это Юра сказал ей, что если еще раз услышит, как она называет барабанщика Маськой, то он, Юра, лично свернет ей шею.
Юра пел песни, читал восхитительные колхозные и криминальные поэмы, которые вряд ли где есть - по-моему, он так и не положил их на музыку. Охотно и с готовностью рисовал злополучных негров, от которых и вправду несло зоологией за версту. Еще он рисовал онанистов, заставляя их заниматься простенькой мультипликацией.
А не менее злополучную песню про свиней спел, когда пришел ко мне в гости. Юра забросил на магнитофон катушку с фоновой записью барабана и баса, и начал петь.